Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2017, 10

Стихи

 

 

 

ЗНАКОМСТВО

 

Эта старушка Мари, родом из Касабланки,

сухонькая, небойкая, иная, чем марокканки

с громкими голосами, вовсе не говорлива

да и шумит не больше, чем на ветру олива.

 

В детстве старушка Мари думала на французском

(Звали ее Мари, — подумала я на русском).

Многообразно прошлое. Но, что ни говорите,

судьбы соприкасаются, встретившись на иврите.

 

В этой старушке Мари, родом из Касабланки,

знающей жизнь с лицевой не более, чем с изнанки,

много от европеянки: минимум безделушек

и седина с пробором. Давней поры старушек

 

напоминает Мари, где-то вблизи Фонтанки

так же державших спину, тихо — вне перебранки –

чтивших не цену — меру, жаловавшихся мало.

Мне довелось их видеть, я их еще застала —

 

чуточку старомодных и домоседок малость:

за рубежи-кордоны ездить не полагалось.

Ну а старушке Мари, родом из Касабланки,

поздно спешить куда-то в качестве иностранки.

 

 

 

ЖЕЛАНИЕ ЧУДА

 

Была б вторая жизнь, от этой был бы толк.

Успелось бы тогда отдать немалый долг

задумкам поздних лет — пришли кружным путем

и ждут среди помех. А где оно, потом?

с чем явится? Дозволь просить не сериал —

вторую часть судьбы (проскоком интервал).

 

Каков он, Твой формат? Взывая, падать ниц,

иль древний текст шептать над желтизной страниц?

Моллюсков почитать рассветною порой,

иль в Ко`тель[1] положить прошенье о второй,

суть дела изложив на маленьком листке

в записке от руки на вечном языке?

Другого места нет. Но то-то и оно,

 

что там хватает просьб, в щелях тесным-тесно

от множества надежд. Скажи, посыльный Твой

возьмет ли их, мелькнув сквозь сумрак ветровой?

Придет ли их собрать молчун, прикрытый мглой?

Сгребет ли, выйдя в ночь, уборщик — шарк метлой?

 

 

 

СВИТОК ЭСТЕР. ЭСКИЗ МИНИАТЮРЫ

 

И вот в Шушане (в Сузах) и окрест

событья подытожены цифирью.

Ахашверош (иначе, Артаксеркс)

в саду вблизи дворца с Эстер (Есфирью).

 

От чужаков плененных — их ребра,

их плоти, — а в усладу и в угоду.

Спросил, что ей желательно? Добра

(легко сказать) всему ее народу.

 

Он защитил по-царски, уберег.

Отверг наложниц — с ней лишь ложе делит.

Но ветра не смирить: сдувает вбок

завесу из виссона цвета тхелет.

 

В двух чашах и в сосуде золотом

нектар, почти волшебный, не иначе

(рецепт не разглашается; потом,

уйдя в песок, окажется утрачен).

 

Просветы между каменных столбов

да наверху, увитый виноградом,

сквозной навес — тот иллюзорный кров,

что обрамил царя с царицей рядом.

 

Она прелестна; он слегка сутул —

старение нацелило свой коготь.

А я — мой карандаш, когда шепнул

мне кто-то сбоку, задевая локоть:

 

«Как раз теперь прощаешься с царем.

Не упусти последнюю попытку

издалека воздать ему добром

благодаря пергаментному свитку».

 

Мне заказал его не имярек,

а некто М. Он в городе нагорном

мой терпеливый черный человек –

один из харедим и ходит в черном.

 

Он ждет. А у меня уклон и крен –

последствия прививок от халтуры

живучи: меж каких угодно стен

чту мастеров, рвусь рисовать с натуры.

 

Ахашверош (в немалой мере ты)

в короне, в подобающей одежде

вновь склонен перенять твои черты –

и напоследок более чем прежде.

 

Вольно не думать, что отмерен путь,

забыть о предрешенном поединке

и, убавляя скорость, тормознуть,

как в параллельном мире, на картинке.

 

 

 

ПАМЯТИ МАМЫ

 

Сообщалось: того или той не стало.

Будто велено вдруг замереть, замирала,

непременно спросив, сколько было лет

той или тому. И ждала ответ.

 

На ином отрезке с неблизкой точкой

отвечая, вряд ли бывая точной,

я досадовала: человека нет;

что ж теперь считать, сколько было лет?..

 

Воздается мне: молча замираю,

задаюсь вопросом, потом считаю,

словно заодно узнаю ответ –

сколько будет мне на то время лет.

 

А тогда… Что льнуло к двусложной жизни,

кроме звучных рифм — тризне, укоризне,

но не шизни — срок ей не подоспел,

самой верной (приоритет В. Л.).

 

 

 

БЕЗ ПОСРЕДНИКОВ

 

Видишь ли Ты кого-то, кто сам не свой

вышел из дома или идет домой?

А если видишь, слышишь ли скрытый вой

сквозь обращение Господи Боже мой?

 

Если же, видя, слышишь, то помоги

тем, кому даже днем не видать ни зги.

Я-то уж ладно, Господи, я сама —

не суждено, как видно, сойти с ума.

 

Если же вникнешь, Господи Боже, три

к носу пылинку, в голову не бери;

и припиши мои беды издалека

убыли дня, чрезмерности сквозняка.

 

 

 

ЗИМОЙ В ИЕРУСАЛИМЕ

 

Классика устоялась. Ветер, как он ни дуй,

ей нипочем; а натиск воздушных струй,

не убавляя силу, день-другой погодя,

сдует все, что удастся, от дождя до дождя.

 

Надо бы больше весить — или сидеть в норе,

если не хочешь взвиться, как на Лысой горе,

выйдя из Храма книги, вникнув среди зимы

в битву сынов Света и сыновей Тьмы.

 

Будет: осядут пылью ярость, песок и дым.

Свиток сулит победу первым, а не вторым.

Кто-то путем пророчеств, ждущих урочный час,

сквозь пересказ кумранский приободряет нас.

 

Так — над уровнем моря; ниже бунтует понт

(грекам привет с нагорья!). Застит мгла горизонт.

Ах, если вихрь не в спину, облако по лицу.

Но не без оптимизма клонится день к концу.

 

Держатся, не качаясь, на ветру фонари.

Выстуженный снаружи, дом без тепла внутри.

И корешки изданий оглядев не спеша,

слышишь собственный голос: как вы тут, кореша?

 

 


1. Стена плача (иврит).

Версия для печати