Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2014, 5

Россия на европейском фоне: причины отставания

9. «Великий Петр был первый большевик»?

 

 

 

 
 

 

Великий Петр был первый большевик,

Замысливший Россию перебросить,

Склонениям и нравам вопреки,

За сотни лет к ее грядущим далям.

Он, как и мы, не знал иных путей,

Опричь указа, казни и застенка,

К осуществленью правды на земле.

Максимилиан Волошин

 

Так оценил деятельность Петра I Максимилиан Волошин в 1924 г., когда итоги многолетнего развития страны казались поистине катастрофическими. Поэт нарисовал ужасающую картину мерзостей, буквально пропитавших российскую почву за те 200 лет, которые отделяли эпоху Петра от эпохи большевизма. Но можем ли мы сегодня сказать, что петровские преобразования действительно были революцией, осуществленной «нравам вопреки» ради того, чтобы разом преодолеть накопившееся отставание в сотни лет? Или же лучше придерживаться традиционных взглядов о позитивных изменениях, проведенных в жизнь Петром I с помощью нестандартных (порой очень жестких) мер?

От великого кардинала к великому государю

Вопрос о Петровских реформах и их влиянии на модернизацию России является одним из наиболее дискуссионных. Официальная позиция, давно уже утвердившаяся в виде монументов, топонимики и страниц школьных учебников, сильно противоречит современным представлениям о модернизации и о способах, которыми можно преодолевать отсталость. Петр как модернизатор явно не вписывается в теорию модернизации. При этом в истории России есть целый ряд крупных фигур, осуществивших серьезные преобразования, но по условной «шкале модернизации» (существующей в голове обывателя) находящихся явно ниже Петра.

С одной стороны, мы имеем представления о Петре как крупнейшем отечественном реформаторе, повернувшем страну в западном направлении и буквально заставившем Россию догонять ушедшие вперед страны. Данная позиция, сложившаяся еще в имперский период, не была поколеблена советским строем. В СССР Петра чтили, пожалуй, не меньше, чем в царской России. Просто он сделал полшага назад, отдав первое место среди отечественных государственных деятелей Ленину (а на какое-то время еще и Сталину). При этом в постсоветский период он вновь уверенно вышел вперед, став ключевой символической фигурой России и взгромоздившись на многочисленные пьедесталы (особенно в Петербурге). Характерно, что даже созданное Егором Гайдаром в 1993 г. либеральное политическое движение «Выбор России», явно не соответствующее «петровским заветам» по своей идеологии, избрало своим символом Медный всадник.

С другой стороны, следует заметить, что содержание западного крена в петровской политике совершенно не отвечает нашим сегодняшним представлениям о том, что нужно делать для модернизации, для ускоренного развития страны. Не стоит даже специально говорить, насколько Петровские реформы носили тиранический характер, насколько они строились на антидемократиче-ском основании. Да и в плане развития рыночной экономики они вряд ли были плодотворны. Хотя Петр, бесспорно, поощрял торговлю и ремесла, он не формировал объективных условий для их всестороннего развития, а скорее гнал людей в бизнес из-под палки. Причем часто совсем не в том направлении, в каком требовалось рынку. Доминирующая в России несвобода (особенно сохранение крепостного права и отсутствие вольности дворянской) препятствовала нормальному формированию рыночного хозяйства. И в этом смысле, несмотря на петровские преобразования, разрыв в условиях развития между российскими производственными центрами и итальянскими, французскими, английскими, немецкими городами оставался в XVIII веке чрезвычайно большим.

Характерно, что возвеличивание Петра, осуществлявшееся при Екатерине II, обернулось появлением первого и по сей день непревзойденного памятника императору — Медного всадника. Но в то же время ближайшая сподвижница Екатерины княгиня Дашкова скептически оценивала в своих «Записках» Петра и отмечала, что «он был совершенно невоспитан, и его бурные страсти возобладали над его разумом. Он был вспыльчив, груб, деспотичен и со всеми обращался как с рабами, обязанными все терпеть; его невежество не позволяло ему видеть, что некоторые реформы, насильственно введенные им, со временем привились бы мирным путем в силу примера и общения с другими нациями (то есть в силу демонстрационного эффекта.Д. Т.)».

Примерно в том же ключе, что и Дашкова, писал о России много лет спустя М. Волошин. А скульптор Михаил Шемякин представил Петра в виде жуткого монстра, не имеющего ничего общего с величественным героем Фальконе.

Теоретическое обоснование концепции «петровского большевизма» дал Николай Бердяев в книге «Истоки и смысл русского коммунизма». Он отметил, что «созданная Петром империя внешне разрасталась, сделалась величайшей
в мире, в ней было внешнее принудительное единство, но внутреннего единства не было, была внутренняя разорванность. Разорваны были власть и народ, народ и интеллигенция, разорваны были народности, объединенные в россий-скую империю». Словом, Петр своим резким, «революционным» рывком вперед не столько содействовал развитию страны, сколько породил противоречия, с которыми ни он, ни его наследники не сумели совладать. Волошин образно выразил это так: «Россию прет и вширь и ввысь — безмерно. / Ее сознание уходит в рост, / На мускулы, на поддержанье массы».

Трудно не замечать этой проблемы. Следует признать, что при анализе петровских преобразований мы сталкиваемся с серьезным противоречием. Великий «модернизатор» отнюдь не модернизировал страну.

Заимствование западной культуры при Петре имело место. Но заимствование какое-то странное. Петр «импортировал» методы ведения войны, способы построения армии и флота. Он активно содействовал трансформации образа жизни элиты, прививая насильно западную одежду, потребление характерных для западного стола продуктов и напитков, курение табака, бритье бород, а также буйные формы развлечений, столь расходившиеся с патриархальным россий-ским бытом допетровских времен. Петр резко сдвинул на Запад государственную столицу, применив для строительства Петербурга столь тиранические методы, какие редко применялись при строительстве городов на Западе. Великий историк С. Соловьев тонко подметил, что для создания нового русского делового центра Петром было использовано примерно такое же насильственное переселение людей, какое Иван III использовал для разорения средневекового делового центра — Новгорода.

Вместе с тем все то, что содействовало развитию экономики и формированию бюргерской культуры в Европе, Петр игнорировал (возможно, единственное исключение — формирование городских ратуш, а затем магистратов, но эта реформа вряд ли может быть отнесена к числу успешных).

Петр в первую очередь игнорировал свободу. Если принимать во внимание одни только декларации, то российские западники должны быть благодарны царю-реформатору, должны считать его первым отечественным европейцем, стремившимся порвать с косностью. Если же принимать во внимание конкретное содержание петровских преобразований и особенно методы их проведения, то скорее консерваторы, а вовсе не сторонники модернизации должны считать Петра Алексеевича человеком, близким себе до духу.

В общем, получается противоречие, выбраться из которого невозможно, если считать Запад неизменным, если полагать, что в основе некой западной культуры веками лежали именно те ценности, которые отличают его сегодня: свобода, толерантность, защита прав собственности и прав человека. Но если мы вместо мифического, сочиненного нами сегодня «правильного» Запада возьмем для анализа тот реальный мир, который существовал в XVII—XVIII столетиях, многое встанет на свои места. И мотивация петровских преобразований перестанет быть загадочной. Мы сможем понять государственного деятеля, который стремился трансформировать Россию на западный (прежде всего шведский) манер и в то же время отнюдь не стремился к свободе.

Интерес к тому, что происходит на Западе, нарастал в России на протяжении всего XVII века. Петр не был первым нашим европейцем. У него имелись различные предшественники. Скажем, Афанасий Ордин-Нащокин — дипломат и мыслитель эпохи царя Алексея Михайловича. Или Василий Голицын — фаворит царевны Софьи. Любопытно отметить, что Голицын в сравнении с импульсивным, необузданным Петром смотрелся как благородный итальянский государь. Дом его, по мнению иностранного наблюдателя, был одним из лучших в Европе. А сам Голицын, по мнению другого наблюдателя, имел французское сердце.

Интерес к итальянскому, французскому или хотя бы польскому быту не был порождением праздного любопытства. Со времен поражения в Ливонской войне Россия чувствовала свою отсталость в том самом главном деле, которое определяло гордость человека XVI—XVII веков. Стремление трансформировать быт на западный манер было отражением стремления к трансформации армии, то есть желания стать сильнее, занять ведущее место среди европейских держав.

Поместно-крепостническая система не могла обеспечить эффективное функ-ционирование российского воинства. Намерение усилить военный потенциал оборачивалось попытками заимствовать зарубежную практику построения армии. Полностью трансформировать старую систему в новую русские цари не могли, однако дополнять традиционно выстраиваемую армию различными новыми элементами они по возможности старались. В итоге так называемые полки иноземного строя «вклинивались» в строй отечественных войск и делали их сравнительно более боеспособными, но в то же время дорогостоящими.

Именно в этом состояло действие демонстрационного эффекта. Москва искала в различных европейских странах совсем не то, что мы сейчас, в XXI веке, считаем принципиально важным для модернизации, а то, без чего Россия проигрывала в конкурентной борьбе XVII столетия. Естественно, поражение Петра I под Нарвой стало важнейшим проявлением демонстрационного эффекта. В отличие от слабой польской армии, с которой русские войска мерялись силами на протяжении столетия, шведская армия была со времен короля Густава II Адольфа одной из сильнейших в Европе. Она наглядно демонстрировала преимущества Швеции и ряда других западных государств как непосредственно в воинском деле, так и в таких важнейших вещах, как организация финансов и формирование бюрократического аппарата, способного эти финансы мобилизовать.

Реформы, осуществленные в петровское время, трудно понять, если не проследить ключевые события, происходившие в ведущих европейских странах примерно на протяжении столетия до рождения Петра. Ведь эти страны тогда вырабатывали оптимальные формы построения своей военно-бюрократической системы. Той самой системы, которую столь страстно желал создать у себя наш неугомонный царь-реформатор. Лишь обнаружив то, что было главным для Франции, Пруссии, Швеции и ряда других государств XVII века, мы поймем, что, собственно, нужно было России XVIII столетия.

Преобразования государственных финансов в Европе во многом определялись тем военно-политическим соперничеством между Испанией и Францией, которое началось в XV веке, продолжилось в XVI и завершилось примерно к середине XVII столетия однозначной победой французов, несмотря на казалось бы определяющие финансовые преимущества, которые испанцы имели на старте этой жестокой схватки. В то время как развивался данный конфликт, трудно было, наверное, предположить, что он в конечном счете окажет серьезнейшее воздействие на восточную периферию Европы. Однако в итоге это произошло.

Испания, подпитывавшаяся на протяжении всего XVI века золотом и серебром, поставлявшимися из ее американских колоний, имела значительно бЛльшие, нежели Франция, возможности для найма ландскнехтов, развития дорогостоящих артиллерии и фортификации. Во времена Религиозных войн (конец XVI века) положение французского короля Генриха IV, отчаянно нуждавшегося в деньгах, было настолько тяжелым, что, по сути дела, вставал вопрос о возможности дальнейшего существования независимого государства. Испания с помощью своих ресурсов настойчиво проталкивала в Париж католическую власть вместо власти короля-гугенота, имевшего вроде бы все необходимые права на престол. Когда Генриху все же удалось закрепиться на французском троне, он начал свою государственную деятельность с осуществления важнейших преобразований в построении армии и в организации государственных финансов.

В начале XVII века самые необходимые преобразования провел в этих сферах ближайший сподвижник короля герцог Сюлли. Он уделил внимание проблемам формирования бюджета, экономии средств и эффективному использованию финансовых ресурсов для усиления огневой мощи французской армии. Однако действия Сюлли не предполагали кардинальной перестройки всей государственной машины с целью серьезного увеличения поступления налогов в казну. Он скорее оптимизировал расходы, нежели обеспечивал фундаментальную базу для максимизации доходов. Чтобы сосредоточить в бюджете большую долю производимого страной продукта, необходимо было выстроить бюрократию, которая сможет выкачивать этот продукт из населения. Такой деятельностью занялся при сыне Генриха Людовике XIII кардинал Ришелье.

Деятельность Ришелье впоследствии называли порой налоговым терроризмом. Он уделял столь значительное внимание сбору податей, что готов был довести налогоплательщиков чуть ли не до разорения. Во всяком случае, налоговые бунты при кардинале-государственнике достигли невиданных ранее размеров.

Деятельность Ришелье вряд ли можно считать экономически эффективной. Если Генрих мечтал о курице в горшочке для каждой крестьянской семьи, то при Людовике народ получал пушки вместо масла и кур. Однако если смотреть на вопрос не с позиций современного государства, а с позиций абсолютистского государства прошлого, надо признать, что кардинал смог добиться своего. Франция была в тот момент крупнейшей страной Европы, и даже примитивное фискальное давление на народ могло там дать в конечном счете большой объем сборов в казну. К середине XVII века стало ясно, что Испания проиграла конкурентную борьбу за ресурсы, несмотря даже на свои американские серебряные рудники.

Ришелье создал для сбора налогов особый бюрократический аппарат, состоявший из так называемых интендантов. А кроме того, выделил из состава армии нечто вроде налоговой полиции — специальные роты, приданные финансовым чиновникам. Еще больше усовершенствовал складывающуюся военно-бюрократическую систему Жан-Батист Кольбер при Людовике XIV. Этот генеральный контролер финансов не только выкачивал из населения налоги, но и старался так выстроить экономику, чтобы максимизировать поступления
в бюджет. Кольбер оградил Францию таможенными барьерами, создал целостную систему протекционизма и в рамках этой системы старался поощрять отечественное предпринимательство. Импорт сводился к минимуму, деньги покупателей оставались внутри страны. Частично они доставались купцам и ремесленникам, но в значительной степени пополняли королевскую казну и обеспечивали возможность ведения широкомасштабных войн. Подобная экономическая политика стала называться меркантилизмом.

В дальнейшем по меркантилистскому пути, проложенному Ришелье и Кольбером, двинулись и другие абсолютистские державы Европы. Тот, кто хотел воевать, расширять свою территорию или хотя бы отстаивать в противостоянии с врагом собственные земли, вынужден был любыми способами увеличивать налоговые сборы и выстраивать для этого столь мощный, разветвленный государственный аппарат, которого раньше не знала европейская история.

Практически одновременно с Францией серьезные преобразования своего государственного устройства осуществила Швеция. Король Густав II Адольф и его канцлер Аксель Оксеншерна сформировали центральный бюрократиче-ский аппарат в виде коллегий и поставили губернаторов во главе одиннадцати исторических областей страны (устройство, которое потом позаимствовал Петр для России). Это позволило максимизировать сбор налогов. Увеличение бюджетных доходов определялось также стремлением государства развивать в духе меркантилизма железорудный промысел, металлургию и производство вооружений, хотя, конечно, маленькая Швеция не могла конкурировать с ведущими европейскими державами по общему объему финансовых ресурсов. Во время Тридцатилетней войны эта проблема была решена посредством своеобразного альянса двух ведущих бюрократических государств Европы — Франции и Швеции. В шведскую армию на французские деньги вербовались немецкие ландскнехты, что обеспечивало успех Густаву Адольфу в боях с вооруженными силами империи Габсбургов. Так например, в 1632 г. в Южной Германии действовала 120-тысячная армия Густава Адольфа, в которой было лишь 13 тысяч шведов и финнов.

Тем не менее следует отметить, что важнейшим достижением шведской бюрократической системы стало введение рекрутской повинности для каждого десятого крестьянина (подобную практику Петр также позднее использовал у себя), что, с одной стороны, определялось традицией крестьянской воинской службы в этой стране, а с другой — отсутствием денег для найма рекрутов на свободном рынке, как это делалось во Франции. Можно сказать, что специфика исторического пути серьезно повлияла в Швеции (а затем и в России) на формирование армии, преобразование которой в целом определялось демон-страционным эффектом.

При Карле XI шведская рекрутская система была трансформирована в милицейско-территориальную. Несколько крестьянских дворов совместно брали на содержание рекрута, который в мирное время жил рядом с ними, имел дом с землей и каждый год по нескольку недель проходил «военные сборы» на специально отведенных для этого соседских пустошах. В итоге благодаря такой рекрутчине шведская армия оказалась сравнительно дешевой. Хотя без финансовой подпитки извне она не могла стать большой.

Современник Петра прусский король Фридрих Вильгельм I особо отличился в деле максимизации доходов и минимизации неэффективных расходов ради построения большой боеспособной армии. За годы правления он в два раза увеличил бюджет своей небогатой страны. Это позволило ему в три раза увеличить и размер армии, которая стала в итоге четвертой по величине среди европейских армий (после французской, российской и австрийской), тогда как по численности населения Пруссия занимала лишь тринадцатое место в Европе.

Чтобы маленькой стране достичь большого военного значения, прусский король (как и шведский) должен был не только заимствовать французские организационные новшества, но также изыскивать собственные нестандартные ресурсы. Ему удалось выжать максимум из немецкой склонности к порядку, дисциплине, повиновению. Фридрих Вильгельм в 1733 г. обязал всех своих подданных в возрасте от 18 до 40 лет служить в армии, разбил страну на кантоны и закрепил за каждым из них офицера, которому положено было набирать рекрутов.

Важно отметить, что Пруссия в начале XVIII века не шла по пути к свободе. Скорее наоборот. Нехватку денег она компенсировала жесткостью принуждения. Иными словами, демонстрационный эффект сочетался с особенностями исторического пути и формировал милитаристское государство, которое в военном отношении оказалось по меркам своего времени вполне конкурентоспособным.

По тому же примерно пути, что и другие страны Европы, вынуждена была идти Россия. В этом смысле у Петра не имелось альтернативы. Для того чтобы осуществлять европейскую политику, он должен был действовать сложившимися к тому времени в Европе методами, приспосабливая их, естественно, к российским реалиям. Он должен был бюрократизировать свою страну. Не столько модернизировать, сколько именно бюрократизировать, поскольку жест-кая фискальная деятельность позволяла решать краткосрочные задачи, которые в первую очередь интересовали государственных деятелей того времени.

Рассказывают, что Петр как-то раз посетил гробницу Ришелье. Подойдя к памятнику, он воскликнул: «Великий человек, будь ты сегодня жив, я сразу бы отдал тебе половину моей империи, при условии, что ты научишь меня, как управлять другой ее половиной». Даже если это лишь байка, она хорошо отражает истинную связь задач, стоявших перед двумя государственными деятелями Европы, жившими в разных странах в разное время.

Жесткая логика перемен

Глобальность петровских преобразований определялась тем, что он не просто копировал отдельные направления политики. Петр полностью проникся европейским духом. Но, естественно, духом своего времени.

Появившиеся в XVII веке возможности качественной трансформации армии и государства обусловили формирование в Европе соответствующего мировоззрения. Мир уже не выглядел столь зависимым от Бога, как в прошлом. Мир совершенствовался под воздействием рук человека, и людям порой казалось, что этому совершенствованию не будет границ, что можно полностью обустроить жизнь общества на рациональных основаниях. И армия и государство станут работать как часы. Более того, все общество превратится в идеально отлаженный механизм, функционирующий на манер армии. И чем меньше в нем будет свободы, стихии, децентрализации, тем больше окажется порядка, тем прочнее будет благоденствие.

Согласно оценке Евгения Анисимова, являющегося крупнейшим специалистом по истории России XVIII века, Петр воспринял эти европейские веяния. Для него были характерны предельный рационализм, практицизм и даже технократизм. Он трансформировал Россию не просто в соответствии с зарубежным опытом, но главное — в духе сложившегося к тому времени европейского мировоззрения.

В Петровских реформах можно выделить несколько ключевых взаимодополняющих друг друга элементов. Все они тесно связаны между собой, и все в той или иной степени являются откликом на военный вызов со стороны соседей, а вовсе не на абстрактные задачи модернизации, которые мы задним числом можем приписать Петру, если хотим поднять его значение для современности.

Первая задача — трансформация вооруженных сил. Вместо помещичьего войска, время от времени служащего государю за землю, надо было сформировать большую, постоянно функционирующую, профессиональную армию.

В XVIII веке эта армия уже не могла состоять из наемников, привлекаемых с рынка военных услуг. Петр выстроил вооруженные силы на основе рекрутского набора. Однако рекрут — вчерашний крестьянин — по своим боевым качествам не мог идти ни в какое сравнение с профессиональным военным, постоянно получавшим боевой опыт в сражениях. Рекрут превращался в солдата только благодаря серьезному обучению. Это требовало, во-первых, его длительного пребывания в армии, а во-вторых, наличия профессионального офицерского корпуса, который это обучение мог бы проводить.

Таким образом, дворянство в рекрутской армии не освобождалось от службы, а, наоборот, должно было служить постоянно, не отвлекаясь для присмотра за своими землями. Дворянство должно было быть образованным, чтобы не просто саблей махать, а руководить солдатами и организовывать взаимодействие армейских частей. На дворян ложилась значительно более серьезная нагрузка, нежели в поместной армии прошлых лет. А государство в этой ситу-ации несло колоссальную финансовую нагрузку, поскольку должно было много лет кормить солдата и регулярно выплачивать офицеру жалованье деньгами.

Соответственно, вторая задача, которую должны были решить Петровские реформы, состояла в осуществлении налоговых преобразований. От государства требовалось сформировать бюджет, способный выдержать беспрецедентную до той поры финансовую нагрузку.

Надо сказать, что при Алексее Михайловиче полки иноземного строя временами составляли весьма значительную часть армии, однако удержать прогрессивную структуру войска без стабильного финансирования было невозможно. По оценке Е. Анисимова, «офицеры и солдаты └новоманирных“ полков служили └с земли“, пользовались поместными правами, то есть были помещиками». Армия строилась по-новому, но финансировалась по-старому. И в подобных условиях не могла постоянно сохранять нужную численность, постоянно получать качественную подготовку. Под Нарвой Петр имел, по всей видимости, худших солдат, чем были у его отца двумя десятилетиями раньше. И после катастрофического разгрома он страстно нуждался в деньгах для восстановления армии.

Поначалу для решения проблем с деньгами Петр обходился разовыми мерами, которые больше напоминали конфискации, нежели построение эффективной налоговой системы. Взимание специальных платежей за бани, за топоры, за ношение бород, а также государственная монополия на дубовые гробы представляли собой специфически российское ноу-хау. Но такие широкомасштабные меры, как изъятие денег у церкви, в основном повторяли конфискационную практику, использованную в различных европейских странах во времена Реформации — прежде всего в Англии Генриха VIII. Повторяла западную практику и так называемая «порча монеты» государством, то есть заведомое уменьшение ее веса.

Экстраординарные изъятия помогли выдержать Северную войну, однако на протяжении всего срока противостояния Швеции Петр ощущал постоянную нехватку денег. Поэтому к концу своего царствования (в 1718 г.) он начал осуществлять настоящую налоговую реформу, целью которой было введение подушной подати.

Раньше подать взымалась с двора, однако, как показала перепись 1710 г., число дворов почему-то сократилось на 20 %. Чтобы в дальнейшем предотвратить сокрытие плательщиков и уход от налогообложения, Петру пришлось проводить перепись всего населения. В итоге было сравнительно точно установлено, сколько людей проживает в России. Государство получило возможность не просто резко увеличить доходы (более чем в три раза к 1725 г. в сравнении с 1710 г.), но — главное — планировать свой бюджет на будущее, адекватно представляя те суммы, которые удастся собрать с населения для содержания армии.

Высокое налоговое бремя скорее могло препятствовать развитию экономики, нежели помогать ему, но, поскольку хозяйственные задачи были подчинены задаче построения армии, данный аспект проблемы вряд ли волновал Петра. По всей видимости, он о таких вещах вообще не задумывался, так как негативное влияние налогообложения на производство в ту эпоху вообще не рассматривалось всерьез ни в одной европейской стране.

Третьей важнейшей задачей для Петра была организация сбора налогов и распределение бюджетных средств между полками, разбросанными в мирное время по всей территории страны. Для того чтобы деньги исправно приходили в казну, требовалось выстроить мощную бюрократическую систему и насытить ее достаточным числом чиновников.

Допетровская административная система представляла собой скорее реакцию на возникновение новых проблем, нежели комплексный механизм перераспределения ресурсов в пользу казны. Новые царские приказы формировались не по продуманному плану, а от случая к случаю, то есть по мере того, как становилось ясно, что старые уже не справляются с решением того или иного вопроса. Но постоянная армия и постоянный сбор налогов требовали принципиально иной администрации. Шагами к этому стали создание Сената, образование коллегий вместо приказов, разбивка территории страны на губернии, формирование штата фискалов и комиссаров по сбору налогов.

Сенат нужен был потому, что царь постоянно находился в разъездах — воевал с врагами, инспектировал собственные войска и отдыхал на водах. Он совершенно не способен был к постоянному методичному управлению административной системой по тому образцу, который в свое время был установлен Филиппом II в Испании и герцогом Ришелье во Франции.

Коллегии представляли собой орган государственной власти, державший под контролем важнейшие функции управления, в том числе финансы. Хотя по размеру аппарата они были несоизмеримы с современными министерствами (и даже министерствами, созданными Александром I в начале XIX века), можно сказать, что общая логика функционального управления появилась при Петре и осталась в общих чертах такой же по сей день.

Разбивка страны на губернии (впоследствии провинции) позволяла создать постоянно функционирующий местный бюрократический аппарат. Он дополнялся комиссарами, которых выбирали помещики из своей среды для сбора налогов. Силовую поддержку комиссарам обеспечивала армия, благо полки, квартировавшие в губерниях, как раз и были основными получателями собранных средств.

Наконец, фискалы должны были контролировать работу всей этой сложной системы, доносить о ее несовершенствах, о проколах отдельных чиновников, вплоть до высокопоставленных лиц. Петр очень быстро столкнулся с тем, что бюрократия порождает коррупцию, причем чем более сложной и разветвленной становилась эта система, чем больший объем ресурсов через нее проходил, тем разительнее увеличивались масштабы воровства и взяточничества. Как-то раз, когда Петр предложил вешать каждого, кто украл на бЛльшую сумму, чем стоимость веревки, генерал-прокурор Сената Павел Ягужинский справедливо заметил ему, что царь тогда останется один, без подданных.

Поскольку об общественном надзоре за бюрократией и о демократических механизмах построения власти в ту эпоху, естественно, даже задуматься было трудно, единственным способом контроля для Петра было назначение чиновников, которые станут следить за другими чиновниками. Система оказалась настолько неэффективной, что за взяточничество пришлось в конечном счете казнить даже обер-фискала Нестерова. Но ничего другого придумать было невозможно. Как-то раз Петр справедливо заметил, что дожил до своих Тюреннов (то есть крупных полководцев), но «Сюллия еще у себя не вижу».

Четвертым элементом петровской системы стало применение высокого (37,5 %) таможенного тарифа для защиты отечественного бизнеса от иностранной конкуренции. Подобный жесткий протекционизм противоречит представлениям современной экономической науки о том, что необходимо для развития экономики и подъема производительности труда. Однако он полностью соответствовал представлениям, сложившимся в европейском экономическом мышлении того времени.

По сути дела, протекционизм ставил задачей не долгосрочное развитие экономики, а предотвращение оттока денег из страны за рубеж. Чем выше таможенный тариф, тем меньше население будет импортировать товаров. Соответственно, тем больше останется денег внутри страны, и потрачены они будут на продукцию отечественных производителей. Купцы и промышленники наживутся, заплатят налоги, и государство сможет использовать собранные деньги для укрепления армии. Подобная логика сильно противоречит представлениям о том, «как государство богатеет», сложившимся во времена Адама Смита, но за полвека до появления его труда «Богатство народов» все европейцы, включая Петра, рассуждали в духе меркантилизма, не думая о преимуществах фритредерства.

Пятым элементом петровской системы стало непосредственное покровительство бизнесу — деньгами, советами и многочисленными инструкциями. С позиций наших сегодняшних представлений о стимулах к развитию предпринимательства петровская активность (например, требование убирать хлеб косами, а не серпами) выглядит несколько странной. Однако в ту эпоху по всей Европе бюрократические инструкции о том, как надо работать крестьянину, или о том, как следует торговать купцу, были нормальной практикой. Во Франции, например, чиновники предписывали, как следует вязать снопы или метить баранов.

Если не сложились еще представления о том, как экономика развивается с помощью невидимой руки рынка, то, несомненно, должны были господствовать представления, согласно которым некая видимая рука дает указания, а при необходимости наказывает строптивцев за их неисполнение. Такая рука могла быть только рукой чиновника — образованного человека, который прочел в книжках или подсмотрел за границей, как надо собирать урожай или выращивать домашний скот, а затем довел эту информацию до мужика, от которого требовалось богатеть, чтобы исправно платить налоги государству.

Шестым элементом петровской системы стало введение так называемого майората, с помощью которого царь хотел найти достаточное число людей для государственной службы. Предполагалось, что землю и недвижимость в семье должен теперь наследовать только один сын. Делить их между несколькими наследниками запрещалось. Таким образом, остальные дети даже в богатых семьях вынуждены были зарабатывать себе на жизнь трудом. По задумке Петра такой подход стимулировал их службу государю. Отсидеться в имении юным недорослям было невозможно, поскольку они не получали средств на свое содержание.

Интересно отметить, что принцип майората коренным образом пересматривал всю логику формирования помещичьего землевладения, сложившуюся в XV—XVII веках. Если раньше государство было заинтересовано в том, чтобы земельные и людские ресурсы распределялись равномерно среди значительного числа помещиков, поскольку только так можно было обеспечить прокорм большой армии, то теперь эти ресурсы начали мешать решению государственных задач. Служба офицера и чиновника полностью стала оплачиваться деньгами. Царь стремился максимизировать объем доступных ему финансовых ресурсов, а работа крестьян на земле оказалась важна государству только в плане уплаты налогов. Эпоха сменилась, старые принципы организации армии и государства ушли в прошлое.

Если рассуждать чисто теоретически, глядя на Петровскую эпоху из нашего времени, то можно поставить вопрос о том, почему царь-реформатор не ликвидировал крепостное право. Ведь радикальная реформа армии, финансов и государственной службы фактически устранила необходимость сохранения крепостнической системы для государства.

Ответ на данный вопрос, наверное, можно было бы дать с позиций марксизма, заявив, что государство обслуживало интересы дворянства, как господствующего класса, и именно в интересах этого класса сохраняло старую систему эксплуатации крестьянства. Можно, однако, предложить и иное объяснение, меньше основанное на идеологическом подходе.

По всей Европе (кроме, может быть, Голландии и Англии) XVII век и первая половина XVIII столетия представляют собой эпоху рационализма, не признающую значения свободы для развития и укрепления государства. Абсолютистские монархи верят в бюрократические методы управления и стремятся выстроить под своим руководством такие системы, которые работают как часы и в которых каждый человек, начиная с правителя и заканчивая рядовым солдатом и рядовым налогоплательщиком, является лишь винтиком большого, автоматически работающего механизма. Во всех государствах в большей или меньшей степени для построения такой системы используются деспотические методы. Такие как устранение политической оппозиции, отъем чужой собственности, физическое наказание детей, объявление безумцами тех людей, которые не вписываются в сложившиеся представления о правильном верноподданном.

Французский «безумец» второй половины XVII века — это совсем не «псих» в нашем современном понимании. Великий философ Мишель Фуко показал, что это скорее человек с индивидуальностью, не вписавшийся в установленный абсолютизмом стандарт. А поскольку не вписывались очень многие, то в стенах госпиталей «провел по нескольку месяцев каждый сотый житель города Парижа, если не больше». Причем «больным» надо было обязательно трудиться, чтобы перевоспитаться и стать достойными членами общества.

Любопытно сравнить эту зарубежную практику с отечественной практикой избавления от не вписывающихся в стандарт «гулящих людей», введенной Петром в 1722 г. С этого момента, как отмечает известный историк Яков Гордин, «все свободные люди, жившие работами по найму, — этот мощный резерв для развития свободной экономики — должны были стать либо крепостными рабами, либо солдатами». Словом, русское понятие «гулящий» для XVIII века эквивалентно в административном смысле французскому понятию «безумец».

Таким образом, можно сделать вывод, что курс на деспотическую рационализацию у всех общий, но исторические пути разные. В силу особенностей исторического пути некоторые государства уже функционируют без крепостного права, тогда как в некоторых оно по-прежнему сохраняется. А в тех, которые (опять-таки в силу специфики исторического пути) имеют американские колонии, постепенно прививается плантационное рабство. Словом, любая национальная деспотическая практика легко инкорпорируется в абсолютистский бюрократический механизм, поскольку внутренне не противоречит ему.

Поскольку Петр являлся реформатором или даже, точнее сказать, бюрократизатором, заимствовавшим опыт стран, умевших воевать лучше России, а во-все не модернизатором, провидевшим будущее и создававшим государство XXI века, он преспокойненько инкорпорировал крепостничество в новую систему государственного устройства. Император, в частности, разрешил промышленникам покупать себе крепостных и даже сам приписывал государственных крестьян к строящимся заводам, видя в этом наиболее простой способ обеспечить нарождающуюся российскую индустрию рабочей силой.

Внеэкономическое принуждение не могло вызвать у Петра никакого морального отторжения. Более того, оно в принципе должно было соответствовать имевшимся у него представлениям о том, что деспотизм — дело полезное для прогресса, поскольку косного человека без принуждения не заставишь хорошо трудиться. В указе 1723 г. император писал: «Наш народ, яко дети, не учения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся, потом благодарят, что явно из нынешних дел: не все ли неволей сделано?»

При этом, правда, Петр понимал, что излишества помещичьего деспотизма могут плохо влиять на способность крестьян тянуть тягло, а потому старался оградить их от нерациональной жестокости, велев особо зверствующих хозяев от управления имениями отстранять в пользу родственников. Впрочем, при отсутствии системы надлежащего контроля подобные меры вряд ли могли быть эффективны.

Сотни верст на запад

Итак, был ли «великий Петр» первым большевиком? Конечно, нет. Как не был он и первым российским модернизатором. Петр не перебрасывал Россию «за сотни лет к ее грядущим далям» ни в хорошем, ни в плохом смыслах. Он просто пытался сблизить свою державу с теми странами, которые находились от нее на сотни верст к западу. Притом что странам этим самим еще лишь предстояло в будущем осуществить настоящую экономическую и политиче-скую модернизацию.

Значение Петра для нашего времени состоит не в том, что он осуществил реформы, заложившие основы будущего развития России. Таких реформ он не осуществлял. Более того, если посмотреть на краткосрочные практические результаты его деятельности, то они скорее негативны, чем позитивны. Крестьянство было измучено налогами и натуральными повинностями. Купечество страдало от диктата, заставлявшего везти товары неудобными и невыгодными путями. А страна в целом растратила массу ресурсов на бесконечные войны. Не случайно почти сразу после смерти Петра в российской элите возникли даже представления о необходимости некоторой дебюрократизации и определенного смягчения налогового бремени. «Нужна была решительная контрреформа реформам Петра», — отмечает Я. Гордин, рассказывая о попытках аристократии ограничить самодержавие императрицы Анны Иоанновны.

Совершая множество деструктивных действий, Петр, как человек рубежа XVII—XVIII веков, в принципе не мог представлять, что будет лежать в основе быстрого экономического роста будущих столетий, поскольку этого тогда еще не представляли и на Западе. Даже если бы государь каким-нибудь волшебным способом вообразил себе перспективы общественного развития, он вряд ли смог бы ускорить его, поскольку в петровском «арсенале» не имелось тех орудий, с помощью которых реформаторы XIX—XX веков сражались за рынок и демократию.

Петр стремился к достижению тех целей, которые были ему понятны. Однако на пути к достижению этих целей он максимально сблизил Россию со странами Запада. Он сделал свою страну непременным политическим игроком на европейском поле. Это, в свою очередь, потребовало от России постоянно держать себя в форме, обладать армией, способной решать европейские задачи, бюрократической системой, способной мобилизовывать ресурсы для содержания такой армии, и экономикой, способной производить продукцию, которую можно использовать на военные нужды. В дальнейшем каждый раз, когда страна вдруг слабела и начинала проигрывать в конкурентной борьбе, ей приходилось энергично трансформироваться и нагонять соседей. Поскольку замкнуться в себе и выйти из европейской гонки было уже невозможно.

Так обстояло дело после поражения в Крымской войне. Так получилось после поражения, понесенного от Японии, поскольку провал на Востоке показал нашу слабость в возможной битве на Западе. Так вышло, наконец, после поражения в холодной войне, случившегося на закате советской власти.

Более того, даже в период побед, а не поражений, общество в той или иной степени ощущало наше отставание и пыталось подгонять государство, желавшее почивать на лаврах. Попытками подогнать государство были и восстание декабристов, и интеллектуальная деятельность западников, и моральный вызов советскому режиму со стороны диссидентов.

В постпетровское время Россия постоянно меряла себя меркой, позаимствованной на Западе. И как бы много ни произносилось красивых слов о великом славянском мире, о евразийстве, о нашей особой цивилизации, на практике мы уже жили в Европе. И все практические действия осуществлялись, исходя из понимания того, что мы — часть Европы, а вовсе не особый мир, который может эту Европу игнорировать и ориентироваться на процессы, происходящие где-то в Китае, Турции или Персии.

Понятие «постпетровское время», конечно, несколько условно. Как говорилось выше, серьезное движение в сторону Запада осуществлялось на протяжении всего XVII века. Петр — скорее общепринятый символ перемен, нежели герой, в одиночку развернувший страну. Тем не менее можно, наверное, сказать, что именно после Петра стал невозможен разворот России в обратную сторону. Долгое время накапливавшиеся количественные изменения перешли в новое качество.

 

 

Окончание следует

Версия для печати