Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2013, 4

Стокгольмский синдром

БЫЛОЕ И КНИГИ

 

Александр Мелихов

СТОКГОЛЬМСКИЙ СИНДРОМ

Известие о причислении новой звезды с Востока (имя не расслышал, что-то вроде Инь Янь) к лику нобелевских лауреатов застало меня в весьма просвещенном литературном обществе, и ни у кого даже предположения не мелькнуло, что речь может идти о великом писателе, — сразу стали обсуждать: шпилька это китайским властям или, наоборот, жест дружелюбия, о китайском Пастернаке идет речь или о китайском Шолохове. Нобелевский комитет столько раз занимался политиканством (а всякая утилизация культуры и есть политиканство), что каждая интронизация заставляет выискивать конъюнктуру: что это — кость, брошенная феминисткам? Или какому-то меньшинству? Правым, живущим под властью левых, или левым, живущим под властью правых? Либералам в коммунистическом окружении или коммунистам в либеральном? Традиционалистам, борющимся с модернизаторами, или модернизаторам, борющимся с традиционалистами? Тогда как искусство, наоборот, призвано возвысить нас над этой дребеденью.

Однако политическая и всяческая суета начала тут же бренчать со всех сторон. Нобелиатка 2009 года Герта Мюллер: награждение Мо Яня — ката-строфа, нельзя давать главную литературную премию члену Коммунистической партии, участвовавшему в каллиграфическом издании речи председателя Мао о литературе и сравнивавшему цензуру с необходимой, хотя и неприятной проверкой в аэропортах; Салман Рушди: Мо Яньприхво-стень режима вроде советского аппаратчика Шолохова, — этим Катонам Цензорам не до таких пустяков, как грандиозный «Тихий Дон», их предки и Гоголя почти свели в могилу за размышления о пользе цензуры (она заставляет переходить от частностей к общему). Зато моде политические грешки безразличны: «Всем тем, кто хочет быть в тренде, рекомендуем к чтению».

Без бренда нет тренда, а бренд Нобелевки бренчит сегодня громче всех пустых бочек, даже и ее мотивировки — образцы напыщенного пустословия — прочитываются с почтением. «Галлюциногенный реализм сочетается с народными сказками, историей и современностью» — так аттестуются за-слуги Мо Яня. Но каким, позвольте, образом подобные мичуринские гибриды служат литературе?

Лев Толстой, многажды обойденный стокгольмскими владыками за его анархизм, антисексуальность и прочие непротивления, предлагал смотреть на книги глазами умного мужика, а я попытаюсь взглянуть на Мо Яня глазами сегодняшнего бюджетника — инженера, врача, учителя, библиотекаря, которые много и нелегко работают и в редкие свободные часы берутся за книгу отнюдь не в поисках прикола или темы для изысканных разговоров, плавно перетекающих в модные диссертации.

По мнению Мо Яня, его роман «Страна вина» (СПб., 2012) должен понравиться российским читателям, раз уж им нравится «Мастер и Маргарита», но если у Булгакова все с первых же строк искрится и сверкает, то у Мо Яня роман начинается просто и мрачновато: «Следователь по особо важным делам провинциальной прокуратуры Дин Гоуэр трясся в кабине угольного грузовика». Колдобины, грязь, пот, забитая грузовиками и повозками дорога, хорошенькая, но хамоватая шоферица, к которой он тщетно пытается подъехать, шахта, на территорию которой герою удается попасть лишь с помощью игрушечного револьвера (но у него есть и настоящий пистолет), да еще и выдав себя за нового директора. Этот не слишком молодой и не очень счастливый мужчина, терзаемый сверх всего еще и неотступным геморроем, приехал расследовать анонимный «сигнал», что местная партийно-хозяйственная элита, «ганьбу», наслаждается блюдами из специально выращиваемых в бедных семьях младенцев.

Поскольку в аннотации роман представлен сатирой, сразу вспоминается «Скромное предложение» Джонатана Свифта, как бороться с голодом в Ирландии: «…Маленький здоровый годовалый младенец, за которым был надлежащий уход, представляет собою в высшей степени восхитительное, питательное и полезное для здоровья кушанье, независимо от того, приготовлено оно в тушеном, жареном, печеном или вареном виде». Однако по ходу чтения нарастает не сарказм, но абсурд, отдающий скорее Сорокиным, чем Булгаковым, — разве что его «Дьяволиадой». Это не блистательный абсурд Ионеско и не педантичный абсурд Кафки, это просто нагромождение и не забавных и не зловещих нелепостей.

Практически с проходной героя начинают подобострастно, но неотвязно угощать вином, коим славится здешняя провинция… Однако мрачноватая история угрюмого следователя скоро начинает перемежаться курсивами — письмами восторженного кандидата виноведения Ли Идоу к писателю по имени Мо Янь, автору образцового романа «Красный гаолян». (В Европе прогремел одноименный фильм по сценарию того же Мо Яня — китайская версия советского фильма «Она защищает Родину» в экспортном варианте: лобовой символизм Довженко маскируется грубым этнографизмом Пазолини и размахом Бертолуччи — и таки впечатляет.) Письма прелестны простодушным бахвальством «ученика», ищущего покровительства и попутно вы-кладывающего всю подноготную о своих семейных и служебных делах, и тонкой иронией «учителя», эти письма — лучшее, что есть в книге.

«Ученик» просит «учителя» пристроить в журнал — скажем, «Граждан-ская литература» (в романе то и дело иронически обыгрываются пропагандистские штампы: «слияние труда с искусством», «настоящий материалист ничего не боится») — прилагаемые к каждому письму истории, благодаря которым мало-помалу начинает пробиваться догадка, что именно виновед, воодушевляемый винными парами, и сочиняет историю про пожирателей младенцев, кои (пожиратели) за пределами курсива всячески преследуют мрачного следователя, уверяя его при этом, что поедаемые младенцы не настоящие, они всего лишь шедевры кулинарной скульптуры. Курсивный же Мо Янь жалуется, что не знает, как ему поступить со следователем, о котором он пишет, но я не стану разбирать по косточкам все эти переклички, чтобы, во-первых, не посягать на галлюциногенность, а во-вторых, чтобы не нарушить завета курсивного Мо Яня: не нужно принимать все всерьез.

Поэтому я, немолодой бюджетник, не стану принимать всерьез ни писателя Мо Яня, под конец книги выбравшегося из курсива в основной текст и приехавшего в гости к сочинителю-виноделу, ни следователя, в конце концов утонувшего в выгребной яме, «где жиденькой жижей выбраживало все съеденное и выпитое во время пьянки, а потом выблеванное жителями Цзюго; там же скапливались их испражнения и плавали использованные вздувшиеся презервативы и прочая грязь, какую только можно себе представить». Но я представлять ее не буду, я и так не понимаю, почему я принял всерьез эту книгу и зачем потратил на нее полмесяца коротеньких свободных вечеров. Ведь живу-то я более чем всерьез, и развлечения только напоминают мне о бессмысленно уходящих часах, я хочу в книге увидеть себя. Пусть с другим разрезом глаз, в другой стране и в другую эпоху, но я каким-то образом хочу почувствовать, что и моя жизнь достойна быть отраженной в литературе, быть воспетой — пусть не наравне с Ромео и Джульеттой, Григорием и Аксиньей, пусть на десятом, тысячном плане, но я хочу почувствовать, что я хоть микроскопически, а все-таки существую для вечности! Пусть не я лично, — все, что я люблю и ненавижу, чего страшусь и о чем мечтаю, это тоже я.

А в «Стране вина», равно как и во всех книгах последних нобелиатов, которые я неделя за неделей читал с нарастающим унынием, меня просто нет!

Как же так оказалось, что меня в моем собственном государстве вытеснили из идеального мира?.. На что мне тогда и государство, чья главная миссия в этом и заключается — служить связи с вечностью, хранить наследственные образы и символы, — остальное-то в своей жизни я и без него сумею устроить. Что нужно защищать природу, ему хотя бы теоретически известно, а о том, что нужно защищать литературу, то зеркало, в котором люди могут увидеть свой образ в вечности, — об этом оно, похоже, даже не догадывается. Но раз уж случилось это, возможно, непоправимое бедствие, раз уж литература превратилась в товар и теперь книги продавливаются в бессмертие деньгами, рекламой, брендами, то нужно с этим бороться хотя бы при помощи антимонопольного законодательства! Это что, честная конкуренция, когда одного писателя продавливает паровоз, а другого только разрозненные ценители, чудом расслышавшие голос своего любимца сквозь хор паровозных свистков?

Если уж галлюциногенность такая большая ценность, то я могу назвать только у нас в Петербурге несколько написанных за последнюю семилетку отличных книг, проникнутых мощным фантасмагорическим началом. И пусть даже Мо Янь заслуживает большего внимания — но не в сто, не в тысячу же раз! Вы читали или хотя бы слышали о тех книгах, которые я сейчас перечислю?

Николай Крыщук, «Ваша жизнь больше не прекрасна» (М., 2012). В воскресное утро герой понял, что умер, но за свидетельством о смерти ему приходится отправиться самому. К тому же отец героя в свое время бесследно исчез, и с тех пор его страшит посмертная анонимность. Поэтому в справочке он нуждается кровно. А тут еще по неизвестным ему причинам героя начинают преследовать то ли менты, то ли фээсбэшники, то ли какие-то демонические силы…

Словом, галлюциногенность цветет пышным цветом, но при этом масса ума, пластичности и — и все это про нас! И даже отчасти про меня.

Сергей Арно, «Смирительная рубашка для гениев» (СПб., 2012). В России один за другим исчезают известные писатели, ходят слухи, что их истребляет какой-то маньяк-литературофоб, но оказывается, что в стране осуществляется вполне рациональный социальный проект, негласно признавший манию писательства особо опасной формой душевного заболевания, — потому-то писателей и держат в особом, девятом, отделении психиатрической больницы. Роман, однако, не ограничивается этим жестоким гротеском, в нем есть и Ангел со шрамом, и странствия белыми ночами — мир диковинный и дикий, но все равно опять-таки наш.

Владимир Шпаков, «Счастливый Феликс» (М., 2010). Главный герой стремительно переходит от нумизматики к фарцовке, далее к риелтерскому бизнесу и уже мечтает вознестись на верхушку финансовой пирамиды, но, как и подобает гордецу, оказывается низвергнутым в бездну, попадая в финале в ледяной ад. И в этот, на поверхностный взгляд, почти физиологический очерк с четко обрисованными и вполне земными персонажами естественнейшим образом вплетаются то некий неразменный рубль — своего рода талисман Феликса, то ненецкая то ли ведьма, то ли шаманка Катя, опекающий героя мистический Защитник… «Таинственна ли жизнь еще? Таинственна еще».

Павел Крусанов, «Мертвый язык» (СПб., 2009). Это текст прямого действия, роман-манифест, роман-протест против наводнения подделок (жаль, что в прицел не попала и Нобелевка). Роман открыто идеологичен, но персонажи, рассерженные молодые люди, ощущаются совершенно живыми, язык на редкость изящен, фантазия роскошна — чего стоит один только душ Ставрогина, отделяющий фальшивое от подлинного! И все опять-таки про нас, и если уж не про самое главное (такого просто не бывает, главным становится все, что достаточно долго нас изводит), то про очень важное для меня лично.

Павел Мейлахс, «Пророк» (М., 2006). Впечатляюще явлен фантасмагорический и вместе с тем абсолютно достоверный мир, в котором миссия пророка сделалась частью сферы услуг. И в этом мире глава пророческой конторы «Мухомор», умеющий по зову сердца и за хорошие деньги глаголом жечь сердца людей, в один и тот же день спорит с мертвым братом, ввязывается в пьяную драку, блуждает по опасным и таинственным улицам, совершает экскурсию в собственное детство, так что и здесь с галлюциногенностью полный порядок. С той важной разницей, что тут она работает на нас!

И не могу удержаться, чтобы не упомянуть еще один сборник рассказов, хотя он не написан в Петербурге, но только издан здесь.

Владимир Медведев, «Охота с кукуем» (СПб., 2007). Кратко пересказать книгу невозможно, именно потому, что это рассказы, но можете мне поверить, что в лучших из них — на мой взгляд, это «Охота с кукуем» и «Родительская косточка», хотя по-своему хороши все — сказочные миры и жестокая реальность переплетаются с редкой выдумкой и мастерством.

Я не собираюсь настаивать, что все эти авторы пишут лучше, чем Мо Янь, — судя по «Стране вина», он хотя и далеко не гениальный, но отличный прозаик, и кто останется в вечности, пусть решает время, ибо несправедливость его суда и становится окончательной: мало кому приходит охота фальшивыми средствами продвигать давно умершего и забытого писателя. Игрушка должна быть новой, сенсация всегда звучит примерно так: «Мы только что открыли!..» А сенсации типа: «Мы только что извлекли из забвения!..» — случаются исключительно редко. И три четверти нобелевских лауреатов уже вполне успешно перенесены временем из списка «вечно живых» в историю литературы, — я сейчас не о времени, а о себе.

Мне, стареющему бюджетнику, не до вечности, мне всего лишь хочется читать книги, которым до меня есть дело. И мне не до тех, которым не до меня. А если они еще и заглушают писателей, живущих одной жизнью со мной, способных мне что-то открыть, чем-то меня подбодрить, то я их ощущаю как не просто безразличную, но как прямо враждебную мне силу. Занявшую начальственное место, которое должно оставаться пустым.

Вот с тем и примите.

Но почему мы так легко сдались силе, лишающей нас зеркала, в котором наша жизнь предстала бы значительной, в какую она никогда не может преобразиться, не отразившись в художественном слове? Ведь предметы и события не бывают прекрасными — прекрасными бывают лишь рассказы о событиях и предметах. Почему мы не позволяли навязывать себе кумиров цековской Москве и с такой готовностью улеглись под нобелевский Стокгольм?

Что это у нас за мазохистский стокгольмский синдром — тех, кто нас вытесняет из мира, приветствовать радостным гимном, заглушающим безнадежные зовы наших собственных душ?

Версия для печати