Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2013, 2

Из книги «Затмение»

Стихи. Публикация и вступительная заметка Екатерины Анипко и Людмилы Ивановой

НАШИ ПУБЛИКАЦИИ

 

АНДРЕЙ АНИПКО

Из книги «Затмение»

Андрей Александрович Анипко родился 15 сентября 1976 г. в Мурманске. После окончания средней школы поступил на философский факультет Санкт-Петербург-ского университета. Вскоре понял, что философия — не его стезя и, следуя своим увлечениям, сменил факультет: изучал древнюю и новую словесность. Окончил курс в 2001 г.

В 2001—2008 гг. служил (с перерывами) в Научной библиотеке им. М. Горького (С.-Петербург). Посещал литературную студию Алексея Машевского при Музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме. Входил в петербургскую поэтическую группу «слепой поэзии» «ГЛАZS».

В короткие периоды проживания в Мурманске преподавал в школе немецкий язык, руководил поэтической студией в Доме детского творчества. После серьезной травмы позвоночника окончательно возвратился в Мурманск. Работал корректором в газетах «Комсомольская правда» и «Вечерний Мурманск».

Стихи писал с юности. Сборники стихотворений «Увертюра» (Мурманск, 2002) и «Иллюзиады» (СПб., 2007) вышли под псевдонимом Арсений Северин. Цикл «Кадеты» напечатан в московском журнале «Квир» (2008, № 10 (68)) под именем Андрей Савельев. Публиковал стихи в Интернете под псевдонимами Йордан Кейн, Андрей Небко и др.

С легкостью овладевал языками. Переводил античных поэтов, Шекспира, Бодлера, Новалиса, Гёльдерлина, Рильке, Дилана Томаса, немецких экспрессионистов... Часть стихотворных переводов опубликована в петербургском журнале «Квадрига Аполлона» (2007, № 1). В переводе Андрея Анипко вышли в свет работы «О происхождении нравственного познания» Франца Брентано (СПб., 2000) и «Основные проблемы феноменологии» Эдмунда Гуссерля (СПб., 2004). В качестве переводчика сотрудничал в журнале «Наука и бизнес на Мурмане» (2002—2003). Изучал норвежский и финский.

Увлекался театром, играл на любительских сценах. Неутомимо и виртуозно создавал свой творческий «миф».

Ушел из жизни 8 июля 2012 г.

Публикуемые стихи из готовящейся к изданию книги «Затмение», составленной автором, написаны в последние годы жизни.

 

ЛЕСТНИЦА ИАКОВА

В небеса упирается лестница,

на земле атакует пролет

околесица и гололедица

и в ладонь, как сосульку, берет,

и кружком заглядится оконное

(до небес продышал мальчуган) —

и склоняется личико сонное

ковылем на горбатый курган.

Мы взойдем, только мальчик-и-девочка,

в облаков недотрогу-нугу,

и не скажет никто, чье же дело, что

наши косточки — гроздь на снегу.

Что рябина, что ива, что ижица —

я к престолу тебя вознесу:

не беда, что со скрипом, но движется, —

мы очнемся в прозрачном лесу,

там, где лесенка в облако тычется,

где по деткам расплакался дрозд;

обойми, Пресвятая Владычица,

белым кружевом пенным погост!

Там по травке, от сопочки к сопочке,

поставцы запорошил апрель,

и баранкой свернулся в коробочке —
в ноздреватой груди — коростель.

Ничего, что все пропито-прожито:

есть у нас тростниковый трезвон,

оттого-то и тленье положено

четырех на пороге сторон;

оттого-то и в люди не вывести

и от стужи земной не спасти,

что по щиколотку ноги в извести

да рябиновый пепел в горсти.

Ни словечка не будет услышано,

не оборвано ни лепестка, —

но стекло ледяное продышано

наизлет, в небеса, в облака.

Мальчик, девочка, взялись-ка за руки —

и вперед, по спирали пурги,

и поет-заливается зябликом,

отвечая на чьи-то шаги.

Глядь — уже и дорожка протоптана,

и крылатые хлопцы снуют

вниз и вверх — и застойная, топлая

покидает излюбленный пруд,

где мальчишки пускают кораблики:

меньше парус, еще — и исчез,

и не ангелы — спелые яблоки

в облетающей кроне небес.

 

* * *

Я вернусь к тебе ветром в кирпичной щели,

я вернусь к тебе пригоршней кислой земли —

щекотать и слюнявить ржаное подчревье.

Я вернусь к тебе певчим морозным ключом,

я вернусь к тебе солнечным пыльным лучом,

просочившимся сквозь облака и деревья.

 

Спеленай меня в дудку, цевницу, свирель:

я взъерошу на мшелом пригорке сирень

и всем пчелам кувшинки пыльцой перемажу!

Я вернусь к тебе звонкой зуделкой дождя —

об одном попрошу: не забудь, восходя

по ступенькам, стереть с переносицы сажу.

 

Я люблю тебя снова, вчера и всегда —

не забудь, доверяясь ладоням пруда,

камышину сорвать или срезать — исполнишь?

Я вернусь телеграммой с угрюмой каймой,

но вернусь!!! — в меховые ладони, домой,

на колени, и вверх по... — но помнишь ты, помнишь!

 

Или примус остыл, и цветок голубой

над конфоркой гундосит мохнатой губой

о «каких там свирелях?! джакузи — и в койку!».

И тогда я вернусь — одичавшей грозой,

давшей волю трехтысячевольтной борзой —

целой своре! — прорвать, как плотину, надстройку

 

и пробиться к корням: все нежней, все ржаней,

и уже не сдержать ошалевших коней,

и счастливей тебя и меня... — Выйди, кликни —

на просторы любых социальных сетей —

чингачгукский свой клич! —

Загрусти, опустей

и опять в непросеянный пепел поникни.

 

 

* * *

Нет ни слова, ни звука, ни всплеска —

это небо, не роща, не пруд,

это небо — как ветхая фреска —

столько света, а спичек не жгут.

Это все, что, конечно, не вспомню,

даже если с собой унесу, —

в небо входят, как в каменоломню,

керосинку держа на весу.

Это небо, и редкие звезды,

даже реже, чем зубья гребня,

как уродливые наросты

на коре одинокого дня,

одичавшие эти погосты,

где, наверно, заждались меня.

Я люблю это стылое небо,

этот звездный серебряный мох,

снова день — удивляться нелепо —

на корню, как осина, иссох.

Я простер онемевшие руки

полумесяцу, полухребту:

в купола, как в надбровные дуги,

где, как летопись, жизнь перечту

и, ни строчки знакомой не встретив,

изготовлюсь — и с красной строки

поспешу бормотаньем согреть их,

не нащупав ответной руки.

 

 

Моль

Моль-однодневка, лоскутик ожившего ситца!

Хочешь, зажгу тебе лампу — помочь тебе слиться

с тенью, которая больше и шире в размахе?

Что ты забыла в чужом и пугающем мире?

Вышла из тени и затанцевала на плахе.

 

Белая смертница! будем честны напоследок:

лампа — не света источник, а линия сгиба,

место разрыва, распада молекул и клеток,

тканей и красок; лети к неизбежному, ибо

жить некрасиво.

 

Милая грешница! тенью заполнив пространство,

броситься брУшком на пошлую смерть вполнакала;

ты, однодневка, обретшая право гражданства

в зоне блаженных, — беспомощно, вспыхнув, упала

мне на ладонь. И погасла в ладони.

 

* * *

Не лезь на рожон; не спорь; уступи дорогу —

земля спеленает тоску твою и тревогу:

на лбу ледяном топорщится флер корней...

Сюда не войдут; но и ты не вернешься, если

когда-нибудь передумаешь... Да, воскресли;

да, «новое небо»... — да мало ли ахиней!

 

Смежай же скорей ресницы! — один барашек,

второй... девяносто девятый... Не чуешь ляжек?

лодыжек? промежности? — Ты-то чего хотел?!

«Всего»? Замечательно!.. — Медленными глотками

смакуют хвощи прикорнувший в отхожей яме

«венец эволюции». Финиш ее. Предел.

 

Уютно ли дремлется? Что же мы замолчали?

Обидно, что Слово только, видать, в начале

и было. В конце — дробь капель: с крышки на лоб.

Раз «точит и камень», то скоро просверлит дырку;

но ты охладел — говоришь, к сожаленью? — к цирку, —

а я до сих пор кувыркаюсь под «алле-оп!».

 

Кладбище

Я здесь уже неделю. Грязь и мрак.

Хотя бы сквознячок! полоска света!

Но, как юла, вращается планета,

и с нею я, бесформенный желвак.

 

Во мне вода. Я не хочу воды!

Хочу, чтоб, нежа, солнце припекало,

хочу, чтоб с крышки капать перестало,

хочу тепла!.. Но сырость — полбеды:

 

во мне кишат несметные стада

червей, едят мне мозг, кишки, мошонку,

и не зарыться в лед, и под клеенку

не спрятаться. Зачем меня сюда

 

приволокли? я б разлагался дома,

под всхлипыванья любящей семьи.

Но лопается сердце — гематома

гнилая. Червь жует. Журчат ручьи.

 

И я — уже земля. И мне забавно,

что я так гоношился. Мрак и грязь.

Но — наплевать. А близким — и подавно.

Я жду их здесь, плывя и пузырясь.

 

 

Благовест

Душа ликует. Благовеста звуки

плывут над запорошенным погостом.

Душа объятья распахнула звездам

(кривые сучья ветел — чем не руки?)

и тянется — всей убылью и ростом —

к теплу и свету. Впрочем, как и мухи,

 

в ней свившие гнездо. Плывет вечерний

печальный звон над чахлой ежевикой.

И радость и блаженство все безмерней:

ворочается труп — сверчок, пиликай!

плачь, иволга! над гостьей безъязыкой

ничьих, ночных, бессолнечных губерний.

 

Грянь, благовест! когда в ушах не тлеет

земля, иная музыка и ближе

и глубже. Пусть ее благоговеет,

барахтаясь в густой вонючей жиже,

надеется на что-нибудь, жалеет

о чем-то, падаль... Что же ты? Звени же!

 

 

* * *

When forty winters shall besiege thy brow...

W. Shakespeare

Когда стужа четырех десятков февралей

нанесет на кожу «роковые письмена» —

очини перо гусиное; налей

двести — в рюмку, слез — в чернильницу и на-

веки что-нибудь запечатлей:

 

солнце, море, звезды (если помнишь); дребедень

«нежной юности», пронырливый курсор,

мел и аспид, инь и ян, «раздвинь» и «вдень»

(например); дорогу, дерево и двор,

Млечный Путь и заплутавший метеор;

набивающийся в чоботы кремень

 

лермонтовской пустоши болтливой, пустыря

бродского; пролей слезу, занюхай рукавом

и валяй, пиши для вящей славы букваря

русского (к примеру): полумертвый — о живом,

о когда-то (или ком-то) юном... Якоря

подняты; из виду скрылся волнолом...

 

 

* * *

Дарю тебе Брукнера, Мойку, Фонтанку,

Гомера, бессонницу, парус, лазурь

под ним и над ним. Собираюсь в загранку.

В Америку. Как Свидригайлов. Понурь

строптивую челку. На четверть минутки.

И ждать оставайся урочной попутки.

 

Дарю тебе все, чем богат был и беден:

каморку под крышей и рифму «любовь-

буровь». Извини, что бисквит недоеден

и что недопролита черная кровь.

Но это не важно. Тем паче — не нужно.

Давай и не-жить постараемся дружно.

 

Дарю фолианты, полотна, статНи

и в Летнем, и в Зимнем, и в нижнем, и без;

дарю марципановые поцелуи

застенчивых принцев и бледных принцесс.

Бери! знаменитые всё персонажи.

А нашей никто не заметит пропажи.

 

Составлена опись, реестрик, катїлог.

К сему прилагаю. Себе же возьму

пяток прибауток да пару считалок,

да Твой неразборчивый очерк, Кому

я смог расточительный сделать подарок,

рванув Магометом к упрямцу-холму.

 

— Покоя вечного, Господи! — Ты, говорят, не жмот;

не глядя (закрыв глаза) на любовь к скандалу,

на хамство и блядство; по милости — от щедрот, —

а не по довольно убогому номиналу; —

и наоборот.

 

Публикация и вступительная заметка

Екатерины Анипко и Людмилы Ивановой

Версия для печати