Олег Клишин

 

 

* * *

Синица точит клюв о мерзлую кору.
Махровой бахромой на ветках вырос иней.
Вновь ледяной узор дыханием сотру,
неповторимость всех переплетенных линий.

Сосед-пенсионер, как в сказочном лесу,
не слыша новостей, гуляет возле дома,
не зная, что уже безносая косу
успела расчехлить. Артисту из Ленкома

январский скорбный счет продолжить суждено,
оставшись навсегда в объятьях високосных.
И смысла нет кричать “ау”, как в том кино
поддатый звездочет в трех новогодних соснах.

Зеркальные шары, игрушки, мишура…
От жизни заслонясь стеною декораций,
не слышишь, что суфлер уже шепнул: пора
на выход без вещей. Последний гул оваций,

последние цветы. Окончен бенефис.
Во мрак иных кулис вдруг распахнули дверцу…
Синица прыг да скок — на жестяной карниз,
каленым коготком царапнула по сердцу.
 

Сверчок

Забившийся в щель у порога,
нырнувший за теплую печь,
впустивший домашнего бога
в свою монотонную речь,

хранителем станет ночлега,
невидимым стражем теней
плывущего в полночь ковчега
под звуки шарманки своей.

Какое уж там песнопенье! —
пиликанье парочки нот.
Незрячих зрачков откровенье.
Небес догорающих свод
зальет воспаленным румянцем
последней вечерней зари,
когда свой изношенный панцирь
душа разорвет изнутри.
 

Крик

Чередованье: крик — молчание.
И не понятно, что страшней.
Давно пора прийти в отчаянье
от заживо сгоревших дней,

от их растущего количества,
от жизни, не идущей впрок,
поскольку все ее “величество”
вмещается в конечный срок.

Не убежать, не скрыться з море.
Все будет так, как быть должно:
две даты на могильном мраморе
или граните — все равно.

Как хлопья сажи, листья кружатся
и оседают в темноте
души, немеющей от ужаса,
увиденного на холсте.
 

* * *

Соловей, нахтигаль, филомела…
В нежном горле горошины дрожь.
Никому, птичка божья, нет дела
на каком языке ты поешь.

Без какой-то практической цели
в тихом бархате влажного мха
тонет жемчуг рассыпанной трели.
Легкокрылая радость стиха

залетает под своды собора,
замирает, как птаха в руке,
голосами церковного хора
оживает в чужом языке,

всем богатством родной фонотеки
в незнакомых таится словах,
в чистом поле, в лесу, в человеке
существуя на птичьих правах.
 

* * *

Скажи мне, кудесник…
А. П.
Не выкинуть слова из песни.
Жива на излете строка.
Скажи-ка мне, тезка, по чести,
зачем донимать старика

вопросом дурацким: как скоро?..
Не лучше ли, сидя в тепле,
смотреть, как морозная флора
цветет на оконном стекле,

как ширится круг циферблата,
вбирая утраченный час?
За все внесена предоплата —
за воду, за воздух, за газ,

за льготный тариф телефона,
за весь социальный пакет,
за все, в чем давно нет резона,
в чем смысла давно уже нет.
 

* * *

Гвоздики падали на снег
под ноги медленно идущих.
Всё как всегда: был человек…
И снова в воздухе насущном
теряется еще одна
душа, освобождая место…

Мороз и солнце, тишина.
У предпоследнего подъезда
нет никого уже. И ты
спешишь своим заняться делом,
забыть стараясь про цветы, —
кроваво-красные на белом…
 

* * *

Казалось бы, для веры в чудо
нет оснований никаких,
но ты живешь… живешь, покуда
встречаешь иногда своих
ровесников, кому ты можешь
сказать: а помнишь, как тогда?.. —
в те дни, когда еще “чуть позже”
не означало “никогда”?

Махнуть в любой из них не глядя,
сбежать от неизбежных лет…
А надо ли, скажи-ка, дядя?
А стоит ли? А ну-ка, дед,
пора бы уступить дорогу.
Пускай резвится молодежь.
Весь этот шум и звон, ей-богу, —
пятак, полушка, медный грош…