Борис Парамонов

 

* * *

Взалкавшие земли в земле обрящут волю,
им плотницкий аршин равно отмерит долю.
В соединении покоя и погоста
ни нужды, ни беды, ни жажды, ни прироста.

Освобожденный раб непомнящим Иваном
спешит в Испанию отдать надел крестьянам.
Но там его не ждут, молчат чужие дали,
и обживает гроб король в Эскуриале.

Причуда дальних стран, но и у нас, поверьте,
лукавые рабы пожить готовы в смерти.
Покоится земля, не взращивает хлеба
и вольная лежит одна, одна до неба.
 
НА ОБРЕТЕНИЕ ДЖЕЙСИ ДЮГАРД

Джейси Дюгард, похищенная в 11-летнем возрасте сексуальным маньяком, прожила с ним 18 лет, родила двоих детей, не сделав ни одной попытки убежать, и была обнаружена случайно.

Кто бы, когда и где б —
чтоб не в книге судеб,
а по статье улик?
Божью печать — лик.

Розыск в пределе — уг-
роза. Кому грозить?
Ветру — вернуть на круг?
Мороси — моросить?

Это было всегда
и пребудет везде:
дни и года — вода,
рыба живет в воде.

Даже на сковороде
в окружении масл —
кто пожалел? где?
Разве Бертран Рассл.

В кроличий лаз лезь,
чистый топчи арт.
Долорес кличут Гейз,
Джейси тычут Дюгард.

Главная вещь — нора,
чтобы и вверх и вниз, —
то, что звалось вчера
зазеркальем Алис.

А посмотреть вдаль —
и откроется вид:
расцветет календарь
выводками Лолит.

Нет в жизни разлук
и незаживших ран.
Роза есть роза есть лук,
то есть сорняк, бурьян.

Не приручай дичь,
а на лету рань.
Голос звенит птич,
на вороту брань.

Лотос с лотка жуя,
опиум-пиво пья,
человек — не судья,
человек — не судья.

И не судья дитя
это пройдет шутя
это не рассмотреть
это как жизнь и смерть.
 
НА ЖЕНИТЬБУ ДРУГА

Как и ведется на Неве —
всплакнула плакса.
Но ты уселся не на льве,
а возле загса.
Луна узрит на площади
все те же лица,
и если лошадь пощадит,
то скинет львица.
А если слухи про аборт
не подтвердятся,
то, значит, яблоки апорт
в раю плодятся.

Итак, империей текут
большие воды
и наполняется закут
душком свободы.
И голубь раздувает зоб —
гульливый, ражий, —
и ты из камеры шизо
спешишь к Параше.

Прости, незлобивый поэт,
сии намеки,
но рыба знает свой завет —
икру, молоки.
Утечку дал подземный Стикс,
подпольный статус,
и ты послал на букву икс
шеренги статуй.
И в регионе, где мальки
с песком в комплоте,
ты лепишь зыбкие комки
неточной плоти.

Река течет взахлеб, взасос.
Промок твой гений
от сучьих пор, от старых слез,
от наводнений.
Однако в сырость не с руки
забыть про речку:
ты собираешь топляки
и топишь печку.
Блеснет заутро некий луч,
но не задаром
душа, подобие онуч,
восходит паром.

Относят в жакт свои дары
каган и сирин,
они выходят из игры,
чей дух надмирен.
Висит на розовом гвозде
салоп жилички,
и согреваются в гнезде
твои яички.

Вот так кончается ампир —
гранитный, жесткий.
Выходит гений в Божий мир
и трет по шерстке.
Там, где ярился зимний сад
льдяным кристаллом,
ополз решетчатый фасад
сугробом талым.
И пусть зовет чугунный враг:
— Вдогон! По коням!
Но если есть на свете брак —
он беззаконен.
 

* * *

Переулок Ковенский — в Питере Литва.
Даты и окраины — палая листва.

Буреломом, плесенью, память, зарастай —
осенью и весенью будто Зарасай.

Круглый год, тем пачее летом и зимой,
полновесной сдачею переулок мой.

Серые булыжники старой мостовой,
как монахи-книжники с лысой головой.

И пронзает облако, строен и остер,
римско-католический полонез-костел

(тот, к кзендзу которого в пору давних пор
приводил Набокова польский гувернер).

Ну, кривая, вывези — на углу гараж,
где сорвался с привязи Виктор Шкловский наш

и, метлы-метелицы услыхавши зов,
по февральской улице гнал без тормозов.

А в приезд де Голлиев (был однажды фарт)
укатали головы, накатав асфальт.

Впрочем — тот же Ковенский, от таких же Ковн,
меж Надежд и Знаменья и под знаком Овн.

Что мне эти Лютеры — голосую за
крученого, битого, бритого ксендза.

Мать моя пророчица, о чем говорим!
Все на свете кончится — останется Рим.
 

* * *

Как слово смоль не ровно слову чернь,
              так белым был старинный Смольный,
и от соборовых заутрень и вечернь
              народ тащился богомольный.

Как Ольге Ваксель, не попавшей в масть —
              хотя смолянка без вопроса, —
хоть замуж выйти (выпасть, пасть, пропасть)
              за скандинава-альбиноса.

А все-то дело — двадцать пятый год!
              Катайся криво или прямо
и собирайся на худой исход
              за Осипа за Мандельштама.

Ведь все равно, кому какой конец,
              который всюду одинаков, —
ему волчцы или тебе венец
              из сорняков и прочих злаков.

Зане бесправен раб, куда бы ни бежал —
              хотя б в Стокгольм, хотя б в Воронеж, —
а белый керосин, а Нобелевский зал,
              и догоняя, не догонишь.

Простая песенка достанет ли до рта
              о каменных, о глиняных обидах,
крутая лесенка, святая простота
              о скандинавских суицидах.
 
НА СМЕРТЬ БАХЧАНЯНА

Центральный парк с прудовым уголком,
где принято обдумывать утей,
где наш земляк, подбитый ветерком,
ловил плотву в ушицу без затей.

О, рыбьи пляски! О, дежурный суп!
Чего не извлечешь на самодур,
на самостой, на стоп, на самосуд
среди смертей и сходных процедур.

Идет пора свести приход-расход,
и суп, как пруд, к зиме заледенел.
А в небесах готовится отлет
для лучших дней, для лучших лет и тел.

В Центральном парке лавр замел следы,
остался кипарис и в рифму мирт,
и нет уже ни рыбы, ни воды,
а только лед, а только смертный спирт.

Прославим же веселие утят,
которые не сеют, а клюют,
и здесь присядут, и туда летят,
и в заморозки ведают уют.