Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2009, 6

Если бы

ї Александр Жолковский, 2009

 

Александр Жолковский

ЕСЛИ БЫ[1]

Памяти Юрия Константиновича Щеглова

Знакомый со школьной скамьи текст:

«Карл Пятый, римский император, говаривал, что ишпанским язы'ком с Богом, французским -- с друзьями, немецким -- с неприятельми, италиянским -- с женским полом говорить прилично. Но если бы он российскому язы'ку был искусен, то, конечно, к тому присовокупил бы, что им со всеми оными говорить пристойно, ибо нашел бы в нем великолепие ишпанского, живость французского, крепость немецкого, нежность италиянского, сверх того богатство и сильную в изображениях краткость греческого и латинского язы'ка».[2]

Эта ломоносовская миниатюра,[3] -- образец удачного риторического построения. Она состоит из двух предложений, которые, модулируя одно в другое, убедительно развертывают мысль автора.

Первое предложениесравнительно коротко, но сразу же задает основной формат рассуждения: вариации на тему о свойствах разных языков.[4]

Проведение темы через серию примеров – классический прием, и чем разнообразнее примеры, тем нагляднее доказательство универсальности развиваемой мысли.[5] В хрестоматийной строфе из «Пира во время чумы»:

Есть упоение в бою,
И бездны мрачной на краю,
И в разъяренном океане,
Средь грозных волн и бурной тьмы,
И в аравийском урагане,
И в дуновении Чумы

Пушкин набрасывает картины стихийных и общественных бедствий, причем первые включают море и сушу, глубину и поверхность, движение вод и воздуха, а вторые – войну и эпидемию. И все они объединены темой «смертельной, но волнующей опасности»,[6] что впрямую формулируется в следующей строфе:

Все, все, что гибелью грозит,
Для сердца смертного таит
Неизъяснимы наслажденья...

Благодаря изощренной риторике, парадоксальная идея предстает чуть ли не самоочевидной.

Сходным образом построено первое предложение Ломоносова. Единство обеспечивается общностью схемы: «язык Х идеально подходит для общения с адресатом Y», а разнообразие – списком языков и адресатов. Языки просто различны, адресаты же образуют красноречивый разброс, охватывая такие крайности, как Бог/человек, друг/враг и мужчина/женщина, и, значит, небо и землю, церковную и светскую сферы, мир, войну, любовь, брак. Эта конструкция четко обрамлена (и тем самым дополнительно сплочена воедино): в начале сообщается, что так говаривал автор изречения, а в конце тот же verbumdicendiприписывается сразу всем четырем парам персонажей: говорить прилично.

Синтаксическая схема и словесная рамка – общие, но какова в точности та единая мысль, которая тут выражена? Какую ударную максиму призваны иллюстрировать коммуникативные особенности разных языков? Ведь весь фокус подобных построений в том, чтобы разноречивый житейский материал подверстывался под дисциплинирующий центральный тезис.

Им могла бы быть ценностная иерархия языков, и соответствующие градации в тексте обнаруживаются. Испанский предстает самым величественным, немецкий -- самым низменным, два других располагаются посредине. Но конечная позиция, отданная немецкому (а не испанскому) делает сомнительной адекватность такого прочтения: не клонится же речь к элементарному поношению немецкого языка!

В этой связи интересна редактура, которой Ломоносов подверг известный ему вариант изречения. Согласно комментаторам,

Источником этого сообщения является следующая фраза из весьма популярной в XVIIIв. книги французского писателя XVIIв. Доминика Бугура (Bouhours) Lesentretiensd' Aristeetd'Eugene [Разговоры Ариста и Ежена], вышедшей в свет анонимно в 1671 г. и не раз переиздававшейся:

"Charles-Quint revenoit au monde, il ne trouveroit раs bon que vous missiez le françois аu dessus du castillan, lui qui disoit, que s'il vouloit parler aux dames, il parleroit italien; que s'il vouloit parler aux hommes, il parleroit françois; que s'il vouloit parler a son сheval, il parleroit allemande; mais que s'il vouloit parler a Dieu, il parleroit espagnol" [Если бы Карл Vвосстал из мертвых, он не одобрил бы, что вы ставите французский язык выше кастильского, -- он, говоривший, что если бы ему захотелось побеседо-вать с дамами, то он повел бы речь по-итальянски; если бы захотелось побеседовать с мужчинами, то повел бы речь по-французски; если бы захотелось побеседовать со своей лошадью, то повел бы речь по-немецки; но если бы захотелось побеседовать с Богом, то повел бы речь по-испански].

Этот текст, цитируемый по парижскому изданию 1737 года (стр. 95), Ломоносов мог прочитать также (в не совсем точной передаче) в Исто-рическом и критическом словаре Пьера Беля (Dictionnaire historique et critique раr М. Pierre Bayle. Amsterdam, 1734, т. II, стр. 408).[7]

Прежде всего, бросается в глаза, что уничижительную лошадь Ломоносов заменил более достойными неприятельми, чем ослабил антинемецкий пафос цитаты.[8] Подтверждается и сознательный подрыв величия испанского, выразившийся в переводе его из финальной позиции (которую кастильский занимал у Бугура/Бейля) в менее выигрышную начальную.[9]

В варианте Бугура/Бейля фраза Карла строилась как аргумент в пользу кастильского в противовес французскому,[10] и ее можно было бы понять как похвалу языку главной составной части его империи. Но его родным языком был французский, испанским же он владел далеко не в совершенстве, выучив его лишь по требованию Кортесов, чтобы получить право на испанский трон. Не исключена поэтому скрытая ирония слов о пригодности испанского для разговоров с Богом, то есть для молитв, а не, скажем, для дел земных, политических. Кстати, немецким Карл владел еще хуже, так что лошадиный компонент его афоризма может интерпретироваться и как фигура скромности.

Так или иначе, в ломоносовском изводе четкая иерархия, скорее, отсутствует, и в качестве общей мысли прочитывается что-то вроде того, что у каждого языка свои особенности, все языки различны и равноправны, так сказать, suumquique, каждому своё. Но это значит, что прием Проведение через разное употреблен тут не по прямому назначению -- не как мощный усилитель некого единого тезиса, а как невольная проекция плюралистического наблюдения о разнообразии языков. Не то чтобы первая фраза напрочь лишена была интегрирующего властного начала, -- оно в ней присутствует, но не столько в тексте, сколько за текстом. Этот голос певца за сценой принадлежит, конечно, автору цитируемого изречения. Его статус главы многонациональной Священной Римской империи, основными языками которой являются перечисленные им и ему подвластные, несомненно излучает ауру авторитетной мощи. Но излучением дело ограничивается, на передний план Карл не выступает -- речь не о нем, а о свойствах языков.

Перейдем ко второму, вдвое более длинному, предложению. Оно повторяет, развивает и преобразует смысловую структуру первого, мягко, но решительно подчиняя его себе. Повторение состоит в подхвате общего дискурсивного формата (говаривал... говорить прилично -- присовокупил бы... говорить пристойно) и в следовании характеристикам четырех языков. Но уже и в этом заметны отклонения.

Прежде всего, исходная схема («язык Х годен для общения с адресатом Y») переформулируется – переводится в более высокий регистр («язык Х обладает ценным свойством Z»). Повышение ранга достигается заменой непосредственных человеческих взаимоотношений (с женским полом говорить прилично и т. п.) абстрактными категориями (великолепие, нежность, живость, крепость), варьирующими приподнятое и подсушенное «ценное свойство». Особенно показательно очередное облагораживание немецкого языка – до уровня безоговорочно позитивной крепости. Собственно, первый шаг в сторону сухих абстракций был сделан Ломоносовым еще в первом предложении. где непринужденная повествовательность варианта Бугура/Бейля (если бы ему захотелось побеседо-вать с дамами, то он повел бы речь по-итальянски...)[11] была облечена им в неопределенные и безличные формы (говорить прилично). В целом же делается характерный риторический ход: начав с анекдота о Карле, позаимствованного у Бугура/Бейля/Пеплие, Ломоносов соединяет его с другим готовым мотивом – абстрагирующими рассуждениями о свойствах разных языков (см. прим. 4).

Далее, переход к абстрактным существительным делает возможным присоединение уже чисто декларативных богатства и сильной в изображениях краткости, ни к каким персонажам не привязываемой. Производимое тем самым расширение списка языков следует опять-таки принципу варьирования: к живым добавляются два древних, а к основным европейским – язык автора высказывания, российский, которому отводится теперь центральное место. Посмотрим, как оркестрован этот важнейший сдвиг.

До сих пор носителями разнообразия были возможности разных языков, а единым стержнем подспудно служила фигура императора – афориста и полиглота. Теперь эта структурная функция обнажается и усиливается, а в качестве ее носителя на первый план выдвигается российский язык. Аккумулировав разнообразные свойства остальных шести, он оказывается своего рода суперязыком, самодержавным властителем языковой империи всех времен и народов.[12]

Узурпация совершается очень дипломатично, две части похвального слова в конфликт не приходят, просто первая исподволь ставится на службу второй. Карл из рассуждения не устраняется, а превращается в рупор идей скрывающегося за ним автора – выпускника Славяно-греко-латинской академии, патриота прославляемого им языка. Чревовещая за Карла, Ломоносов не подрывает ни его авторитета, ни величия испанского языка, в чем и нет надобности, поскольку, как мы видели, уже в первом предложении он предусмотрительно лишил их пьедестала.

Важнейшим орудием риторического поворота становится сослагательная рамка (...если бы.., то, конечно,.. присовокупил бы.., ибо нашел бы...), позволяющая ненавязчиво вложить в уста Карлу нужные утверждения. Ее Ломоносов тоже заимствует из Бугура/Бейля (Если бы Карл V восстал из мертвых, он не одобрил бы...),[13] но сознательно опускает ее в своем первом предложении (где просто сообщается, что Карл... говаривал), чтобы тем эффектнее предъявить во втором.[14] Правда, у Бугура/Бейля Карл произносит свое реальное высказывание (многократно засвидетельствованное), а сослагательность привлечена лишь для привязки к случаю (обсуждению сравнительных достоинств французского и испанского). Ломоносов же под флагом этой заемной сослагательности протаскивает утверждения совершенно произвольные (чего стоит его конечно!).

Вынос в финальную позицию именно латинского языка[15] изящно замыкает миниатюру, начавшуюся со слов о римском императоре. Впрямую не сказано, но всей структурой текста внушается представление о закономерном переходе власти, по крайней мере, языковой, к России как преемнице европейского величия во всем его географическом, культурном и историческом объеме.[16] И делается это с опорой на свойства не столько русского языка, сколько применяемого риторического приема, по самой своей природе предрасполагающего к настоятельному проведению единого центрального тезиса, а не к простой трансляции наличного разнообразия.



ПРИМЕЧАНИЯ

[1] За замечания и подсказки автор признателен Михаилу Безродному, В. М. Живову, Ренате фон Майдель и Н. Ю. Чалисовой.

[2] М. В. Ломоносов. Российская грамматика// Он же. Полн. собр. соч. Т. 7. Труды по филологии. 1739-1758/ Под ред. В. В. Виноградова и др. М.-Л.: АН СССР, 1952. С. 389-578 (см. С. 391).

[3] Впрочем, в оригинале она никак не выделена из текста посвящения будущему императору Павлу Петровичу (1755), -- там это четвертая и пятая фразы.

[4] Во второй трети XVIIIв. происходило

перенесение на русскую почву общего для европейской филологической мысли топоса: различные совершенства приписываются разным новоустроенным языкам, а перечень этих языков завершается похвалой собственному, соединяющему или долженствующему соединить все перечисленные достоинства. Если в «Речи к Российскому собранию» 1735 г. Тредиаковский говорит о европейском языковом строительстве как о славном примере, которому Россия еще только должна последовать, то в «Слове о витийстве» 1745 г. ... говорится о равноправии с латынью, которого достиг французский язык, и затем указывается, что и «другие... просвещеннейшие в Европе народы, как проницательнейшие Агличане, благорассуднейшие Голландцы, глубочайшие Гишпанцы, острейшие Италианцы, витиеватейшие Поляки тщательнейшие Шведы, важнейшие Немцы.... примеру уже и славе Французов ныне подражают...»... [Р]усский текст «Слова» был дан параллельно с латинским, и... параллельный русский текст показывал, что то же совершенство и та же изощренность доступны и русскому языку...

Такая же схема совершенствования русского языка дается и Сумароковым в его Эпистоле о русском языке 1747 г.:

Возьмем себе в пример словесных человеков:
Такой нам надобен язык, как был у Греков,
Какой у Римлян был и, следуя в том им,
Как ныне говорит Италия и Рим.
Каков в прошедший век прекрасен стал Французский,
Иль, ближе объявить, каков способен Русский.
Довольно наш язык себе имеет слов...

В 1750-е годы мысль о равноправии русского языка с другими европейскими языками или даже о его превосходстве развивается Ломоносовым... Еще ранее в предисловии [Ломоносова к его] Риторике 1748 г. ... совершенствование языка связывается с полифункциональностью... Подчинив себе [различные] роли российский язык должен занять свое место в хоре европейских языков; сама идея европейского многоголосия, неоднократно повторенная в Европе, как бы завершает свое путешествие в России, столкнувшись с языком, объединяющем в себе совершенства всех остальных (В. М. Живов. Язык и культура в России XVIII века. М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. С. 270-273).

[5] Описание приема Варьирование, или Проведение через разное, было впервые намечено Ю. К. Щегловым в статье: К некоторым текстам Овидия// Труды по знаковым системам. 3 (Тарту ТГУ, 1967. С. 172-179), а затем разработано в: А. К. Жолковский, Ю. К. Щеглов. К описанию приема выразительности ВАРЬИРОВАНИЕ// Семиотика и информатика. Девятый выпуск (М.: ВИНИТИ, 1977. С. 106-150). В качестве одного из примеров в обеих статьях рассматривались исследовавшиеся тогда Ю. К. Щегловым

стихи Овидия из цикла Tristia, темой которых является...: «время сглаживает и приводит в норму все резкое, острое, дикое». Эта тема развертывается на материале четырех сфер действительности, в некотором роде исчерпывающих собой всю землю (животные – растения – неживая природа – человек). Внутри сферы предметы подбираются по принципу... противопоставлен[ия] друг другу сразу по многим признакам, например, в сфере «животные» создается конструкция... «бык привыкает к ярму – лошадь к узде – лев утрачивает ярость – слон привыкает слушать хозяина». Различия между четырьмя животными – по многим признакам... В остальных трех сферах предметы также подбираются с установкой на максимум различий в разных измерениях при сходстве в одном – подчинении закону времени» (Жолковский, Щеглов. К описанию... С. 141-142).

[6] На «захватывающее волнение» работает серия образов (упоение – мрачной – разъяренном – грозных – волн – бурной – дуновении), так или иначе совмещающих свойства стихий и человека.

[7] Там же, с. 862. Адекватность этого комментария была в дальнейшем подвергнута сомнению, см. В. Д. Рак. Возможный источник стихотворения М. В. Ломоносова «Случились вместе два Астронома в пиру»// XVIII век. Сб. 10 (Л.: Наука, 1975. С. 217–219; http://lib.pushkinskijdom.ru/Default.aspx?tabid=7066 ). Рак указал на другой источник – неоднократно переиздававшийся в XVIIIв. (и цитировавшийся Ломоносовым) учебник французской грамматики Жана Робера де Пеплие (Pêplier), в разных изданиях которого изречение Карла выглядело, в частности так (перевод. мой – А. Ж.):

Карл Пятый сказал, что хотел бы говорить: по-испански с Богом, по-итальянски со своими друзьями, по-немецки со своим врагом, по-французски с бабой (Frauenzimmer).

Карл Пятый сказал, что хотел бы говорить по-немецки с воином (Kriegsmanne), по-французски с хорошим другом, по-итальянски со своей возлюбленной, по-испански с Богом.

Рак писал:

По всей вероятности, в предисловии к «Российской грамматике» воспроизведен именно этот [первый из двух – А.Ж.] вариант изречения, так как фраза Ломоносова соответствует ему более точно, нежели варианту Д. Бугура и П. Бейля... Небольшое разночтение могло быть результатом или сознательного изменения, произведенного самим Ломоносовым, или контаминации с одним из многочисленных вариантов этого изречения (с. 219; Рак называет еще ряд возможных источников и вариантов, включая стихотворные. -- А. Ж.).

С Раком согласен и В. М. Живов (цит. соч., с. 272). Как будет видно из моего анализа, опора на вариант Бугура/Бейля все же не исключена, и я сосредоточусь в основном на соотношении ломоносовского текста именно с ним. В принципе, риторические эффекты ломоносовской похвалы с тем же успехом можно продемонстрировать, приняв за точку отсчета тот или иной из вариантов Пеплие. Стоит подчеркнуть, что в любом случае речь идет именно об анекдотах, ибо о документированной атрибуции какой-либо из версий изречения Карлу V речь не идет.

[8] Если же он работал с вариантом Пеплие, то эту эвфемизирующую операцию он применил к бабе-, которую заменил на женский пол.

[9] Первый из вариантов Пеплие начинается, как и у Ломоносова, с испанского, но кончается самым в нем низменным французским, а второй начинается с немецкого, никак, однако, не унижаемого, а кончается испанским. В разных вариантах разнятся и пары «язык-адресат», в частности, в характеристике французского и итальянского.

[10] Это Ломоносов полностью опускает -- или попросту следует за Пеплие.

[11] А лошадь в варианте Бугура/Бейля вообще фигурировала в единственном числе и вполне индивидуально: со своей лошадью.

[12] Вот первая фраза ломоносовского посвящения (уже намечающая аналогию между Российской империей и многоязыкой империей Карла V, над которой никогда не заходило солнце, и ключевое различие по признаку наличия/отсутствия единого имперского языка):

Повелитель многих языков, язык российский, не токмо обширностию мест, где он господствует, но купно и собственным своим пространством и довольствием велик перед всеми в Европе (с. 391).

Впрочем, подобные притязания – вовсе не специфически российская болезнь. Согласно Ренате фон Майдель,

апология родного языка -- «languagepride», как это назвал Пол Гарвин (Garvin)в работе The Standard Language Problem -- Concepts and Methods («Anthropological Linguistics» 1, 3. P. 28-31) – едвали не обязательный этап в истории каждого европейского языка– картина, хорошо знакомая историку идеологий национальной исключительности (см. RenatavonMaydell. Русский язык и русский кулак (доклад на секции «The Ideology of Violence: The Russian Style»// VII World Congress of the International Council for Central and East European Studies in Berlin. July 2005).

В связи со «знаменитым гимном Ломоносова русскому языку как универсальному» автор ссылается на работу Рака и обнаруженные им источники, на книгу: И. Р. Кусова. . Иоганн Бёдикер и немецкая грамматическая традиция XVII-XVIII веков (Орджоникидзе, 1975), атакжена«Grund-Sätze der deutschen Sprache...» самогоБёдикера (Boediker). Отопосе «языковойгордости» см.: Joshua A. Fishman: In Praise of the Beloved Language. A Comparative View of Positive Ethnolinguistic Consciousness (Berlin and New York: Mouton de Gruyter, 1997).

Не ограничивается этот топос и Европой. Так, есть персидский «остроумный вымысел» о трех «главных языках Востока», который приводит в своем обзоре персидской литературы француз А. Журден (см. русский перевод в «Вестнике Европы», 1815, 10. С. 29), возможно, отчасти стилизовавший пересказ и под знаменитую историю про Карла:

Змей, желая прельстить Еву, употребил язык арабский, сильный и убедительный. Ева говорила Адаму на персидском языке, исполненном прелестей, нежности, на языке самой любови. Архангел Гавриил, имея печальное приказание изгнать их из рая, напрасно употреблял персидский и арабский. После он начал говорить на турецком языке, страшном и гремящем подобно грому. Едва он начал говорить на оном, как страх объял наших прародителей, и они тотчас оставили обитель блаженную.

См. Н. Ю.Чалисова, А. В.Смирнов. Подражания восточным стихотворцам: встреча русской поэзии и арабо-персидской поэтики// Сравнительная философия. М.: Восточнаялитература, РАН, 2000. С.245-344 (см.с. 253).

[13] Что является сильным, хотя, конечно, не абсолютно доказательным, аргументом в пользу опоры Ломоносова на Бугура/Бейля.

[14] Эта сослагательная поправка к категоричности мировых претензий налицо и в советской вариации на ломоносовскую тему – стихотворении Маяковского «Нашему юношеству» (1927): Да будь я/ и негром/ преклонных годов,/ и то,/ без унынья и лени,/ я русский бы выучил/ только за то,/ что им/ разговаривал Ленин.

[15] Как мы видели, соперничество с Греками и Римлянами входило в рассматриваемый топос.

[16] Типологически здесь можно усмотреть эхо притязаний Москвы на роль Третьего Рима, но для Ломоносова такое не было характерно.

Версия для печати