* * *
Душа моя! Ты вновь с опухшей мордой
встаешь, идешь походкою нетвердой -
и вот приходишь медленно в себя.
Где ты была? Ты здесь уже, восчувствуй!
От немоты очнись тысячеустой,
рассказывай, я слушаю тебя.

Закуталась в халат, глядит - не видит,
всему чужая: свет дневной не внидет
в потемки - как толпа, многоочит...
Скажи хоть слово - словно о пощаде
молю - откликнись как-нибудь, исчадье
и счастье!.. но молчит, молчит, молчит...


* * *
Украл я право жить у тех
мильонов, что могли бы тоже,
и не бегу простых утех.
             Прости мя, Боже!

Я в это дорогое здесь
проник по-воровски украдкой
и в робости подобен весь
             той букве краткой,

что в одиночку не звучит,
платочком над собою машет...
Мой крестный опыт нарочит
             и даром нажит.

Ничто не чувствуя чужим,
хватал я все подряд. Неужто
татьбой до гроба одержим?
             Ничто не чуждо.

Богатым этим языком,
чтоб стать великим и могучим,
я овладел тишком, ползком
             и ныне мучим

стыдом без памяти - магнат
из фильма Орсона Уэллса,
забывший, как вдруг стал богат,
             когда заелся.

Я на платочке узелок
не завязал - теперь не вспомню,
как я камену уволок
             в каменоломню

сознанья темного - и вот
мы промышляем вместе с нею:
цитат кружится хоровод,
             и вновь краснею.

Стать притчей на устах у всех
мне так же светит в языке том,
рифмующем с грехом успех,
             как стать аскетом.

Лукавлю: буду нем и наг
перед Тобой, и тут-то, Боже,
Ты мягкий подаешь мне знак...
             Мороз по коже.


ЛЮТЕРАНСКОЕ КЛАДБИЩЕ

Здесь, за последней чертою осесть,
             склепы и камни чужие
блудную душу прельщают, а лесть
             дарит порой миражи ей.

Полуразрушены и заросли
чертополохом, бурьяном...
Господи, всем здесь лежащим пошли
             мир и покой лютеранам!

Вдруг свое имя, dahin устремлен,
             метафизически-скорбен,
вижу среди полустертых имен;
             ниже: geboren... gestorben...

Светлое поле... Неспешной толпой,
             как после жатвы селяне,
мысли, вдохнувшие вечный покой,
             тянутся к Ясной Поляне.

Мальчик наказан и пишет диктант.
             В памяти выбиты строки.
Дядька - сапожник, солдат, фабрикант -
             учит о худшем пороке.

Неблагодарность... die Un-dank-bar-keit...
             В рокоте речитатива
партия Совести - ангельский альт -
             трепетна, благочестива.

Светлое поле... Элизий теней...
             Вот куда путь пролагала
жизнь моя, смерть неотступно при ней
             Здесь не Шеол, а Валгалла.

Так произносится, что, разносясь,
             литер готических стая
сеет свою полувнятную вязь,
             в новый контекст прорастая.

Так, сокровенные струны задев,
             странная музыка эта -
страшная песня воинственных дев -
             зовом звучит с того света.


НОСТАЛЬГИЧЕСКОЕ

Тот литературный мир
был без направлений, но
был некий ориентир,
мерцавший, когда темно.

А школа была, была! -
хоть вряд ли судить о ней
возможно, минувших дней
оценивая дела.

Науке тайной сродни
труды были те и дни.
Нет прока от прочих школ
тому, кто эту прошел.

Сплетались в один клубок
и дружба в ней, и вражда.
Но след ее в нас глубок.
Театру была чужда.

На орден иль монастырь
похожа была скорей.
Нос высунешь из дверей -
пустошный кругом пустырь.

А там - только хлам да глум.
В ушах - только бам да бум...
Но было открыто нам,
что вечность цветет не там,

где вечны лишь прыть да сныть, -
и благодаришь фартком
за то, что выпало слыть
последним учеником.

Акустику вспомнишь ту
и как чуть-чуть голова
кружилась, когда слова
не падали в пустоту;

окликнешь мысленно всех,
чьи боль, сумасбродство, смех
в душе откликались вмиг,
как правда запретных книг, -

и чувствуешь до сих пор,
какая же благодать
была в тот нестройный хор
свой слабый голос вплетать!


* * *
Мысль изреченная есть лед.
Ее теченье, застывая,
какою, вспомнить не дает,
была безмолвная, живая,
поскольку речь идет о том,
что противоположно фразе,
и гложет память, как фантом,
как сновиденье в пересказе.
Не так, не то имел в виду:
здесь что-то вскользь, там просто сдуру...
А речь идет уже по льду,
переходя в литературу.


* * *
Затянулась как в этом году зима!
Не выходит холодный мрак из ума.
             Не выгонишь, коль не выгнешь
всех извилин, всех словопроводных труб.
Что тебе остается, ходячий труп?
             Постись! - может быть, постигнешь.

Черствый наст под ногой, закапало с крыш,
и на то, что демонов заговоришь,
             надежда вновь прорастает.
Неужели душа, как последний снег,
почернев неприглядно от вешних нег,
            к Страстной, наконец, растает?