Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2006, 6

Лев Данилкин. Парфянская стрела: Контратака на русскую литературу 2005 года. "Нам запретили белый свет": Альманах дневников и воспоминаний военных и послевоенных лет. Алексей Цветков. Шекспир отдыхает: Книга новых стихотворений 2004-2005 гг

Лев Данилкин. Парфянская стрела. Контратака на русскую литературу 2005 года. - СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2006.

Бог послал. Простой бандеролью. До востребования, мне. Чтобы, значит, на ель нижеподписавшийся взгромоздясь, припомнил свои прошлогодние полеты за кусочками сыра. Как махал крыльями без толку и каркал разочарованно. А вот некоторые провели охотничий сезон с большой пользой для себя и других. Натешились добычей - и вдобавок нарисовали подробную карту освоенной местности, красочный вид сверху, - и вот эта "Парфянская стрела" дрожит в моем ревнивом клюве.

В протекающем, наполовину прожитом году книжка интересней мне пока не попадалась. О своем - отчасти нашем общем, но далеко не всех занимающем - предмете Лев Данилкин пишет замечательно. Стремительными остроумными периодами. Демонстрируя, сверх блестящей профподготовки, еще и такое завидное качество - как бы его назвать? уместная словоохотливость? ну, когда ответ непременно получается обширней вопроса.

Сам Лев Данилкин называет эту черту - когда находит ее у других - шампанской гениальностью.

"Не знаю, как насчет Гоголя и По, но если бы сейчас за один стол посадить Щедрина, Горького и Быкова, то я бы без особых раздумий поставил на последнего - в нем шампанской гениальности побольше, чем в его прямых предшественниках".

Вот именно. Не создай углекислые пузырьки надлежащего напора - струя не била бы, шипя. В подставленный сосуд капнуло бы - кот наплакал: Дмитрий Быков (кап-кап) очень (кап-кап-кап) талантлив (кап-кап-кап).

А тут - игра ума: усадите-ка без спецназа Михаила Евграфовича за такой стол; придумать такое застольное состязание, чтобы старикан сплоховал, а Лев Данилкин, напротив, приподнялся, - легко; но решить, кем один прямой предшественник приходится другому, тоже прямому... Так фраза и пенится. И льется через край. Чтобы тостируемый чувствовал счастье.

Омрачаемое разве тем, что Лев Данилкин великодушен со всеми поровну. Буквально никого ему не жалко похвалить. В его литературе практически нет плохих писателей, не говоря уже - бездарных. На раздаче толпятся сплошь выдающиеся: настоящий столичный фуршет.

Вон там, в углу, знаете кто?

- Человек, который лучше всех своих соотечественников сейчас владеет русским языком... Пишет, будто серебряным копытцем бьет...

Как, вы не помните Владимира Личутина? И не читали роман "Беглец из рая"?

- Это по невежеству, конечно: личутинские тексты составляют святая святых всякого культурного человека.

А спиной к стойке - переимчивый Ревазов. Даже не слыхали о таком? Что же читают у вас, в провинции? Ревазов, да будет вам известно, выбил страйк. Проще говоря:

- Ему первому из русских писателей удалось успешно русифицировать тексты западного яппи-канона.

В малиновом берете - Анна Козлова - да! - "о которой уже через несколько месяцев будут говорить └та самая"".

- Гексогенно талантливая.

"По двум книгам можно понять, что темами, лучше всего стыкующимися с пищеварительной системой писательницы, являются литературно-патриотическая молодежь и ее нравы, а также сексуальность и ее проявления".

- Главное отличие Анны Козловой от "ее круга" состоит в том, что она пишет про блядей, но хорошо, а ее коллеги, хоть и про родину, - отвратительно...

Не верите, что про этих самых - хорошо? А вот вам навскидку: "блаженство обнажило клыки боли". Впрочем, тут она злоупотребляет метафорикой. Но Анне Козловой ничего не стоит перещелкнуть образность в де-садовский режим: "Проводя пальцем по ее шее, он просил, чтобы она мастурбировала в его присутствии". А? Небось, в Петербурге так не умеют? Впрочем, у вас там есть фундаменталист с геоэротической фантазией - Павел Крусанов. Три романа сочинил про адские дыры.

- Хочется и четвертого: что-то в этом есть.

Вообще, не воображайте, что похвалу Льва Данилкина заслужить просто. Прежде чем до нее - до решающей похвалы - дойдет, взвешиваемый персонаж обязан вытерпеть пересказ своего опуса. Из какового пересказа - особенно если он присыпан и цитатами - вы усматриваете со всей очевидностью, что вам данный опус не по зубам: нет на свете такой силы, которая принудила бы вас дочитать его. И только дождавшись, пока вы обрадуетесь, что хотя бы из этой чаши не хлебнули, - Лев Данилкин вручает взвешиваемому какой-нибудь орден.

Скажем, Виктору Тетерину. Автору произведения "Путин. doc": "о двух чиновниках, поспоривших, кто больше любит ВВП; когда все средства исчерпаны, они выходят на майдан, где один молится на портрет Путина, а другой дрочит на него".

- Не бог весть что за коллизия, но разыграно очень задорно: смеялись бы оба учителя - и Гоголь, и Сорокин.

Впрочем, это не орден. Медаль. У Быкова такая же. И у Юрия Полякова - который, между прочим, "вот уже двадцать лет взбивает один и тот же мусс", но тоже сочинил опять роман-хит. По-видимому, настолько ничтожный, что приходится, скрепя сердце, пожурить:

- Это скорее шикарный фарс, чем великая сатира...

Но за заслуги первой степени Лев Данилкин награждает, не скупясь. И если появляется "глубоко эшелонированный на всех уровнях национальный эпос, такой же как "Война и мир" и "Тихий Дон"", - прямо такими словами про него и пишет. Про "Золото бунта, или Вниз по реке теснин" Алексея Иванова.

И, по своему обыкновению, старается рассказать о полюбившейся книге так, чтобы взять ее в руки было невозможно:

"...Ближе к концу, когда доходит до весеннего сплава, роман вообще превращается в какой-то кровавый репортаж с "Формулы-1", и даже диалоги метафизического содержания обычно происходят тут в подземном ходе или под аккомпанемент паранормальных явлений. Это чрезвычайно зрелищная и высокобюджетная книга: если здесь есть лодка - то ее снимают десятью камерами и строят в режиме реального времени. Если мы слышим звук - хруст отрубленных кистей, лопанье выдавленных глаз, крик женщины, насилуемой заряженным ружьем, то это долби-стерео..."

Примерно так же поступлено и с Александром Прохановым. Возбудив наш аппетит к его роману "Надпись" упоминанием, что там имеются "кренделя, которые одному покажутся своего рода тонкостью, гнилью рокфора, а другому - низшей степенью писательской деградации", Лев Данилкин еще разжигает его сообщением, что некоторые главы похожи на "реторты с живой кровью автора". Из чего, естественно, следует, что "даже если бы всю оставшуюся жизнь Проханов сочинял тексты про гнилую сперму Гусинского, то все равно остался бы в литературе одним из самых больших художников рубежа веков".

Еще поразмыслив, Лев Данилкин решает, что этого мало: причем тут какой-то рубеж веков? не усмотрят ли намека на некую бренность? - и выдает Проханову сполна:

- Бессмертия можно достигнуть разными способами служения - империи, народу, себе; и такой роман, как "Надпись", безусловно, заслуживает этой награды".

Вот, оказывается, что за год был 2005-й: великие авторы творили бессмертные шедевры. "Расцвет не расцвет, но именно в 2005 году был восстановлен среднесоветский уровень литературы". А кому обоняние отказало настолько, что смрад этого ренессанса не щекочет его ноздрей, - тот пеняй на себя, "белоперчаточная шваль - в глаза, конечно, не видевшая ни └Любостая", ни трехтомный └Раскол", ни └Миледи Ротман"".

(Плевать на падежи. И так понятно - это как раз и есть святая святых произведений, которые настучал своим копытцем бессмертный Личутин.)

Что поделаешь. Спасибо хоть "Парфянская стрела" не пролетела мимо.


"Нам запретили белый свет...": Альманах дневников и воспоминаний военных и послевоенных лет / Составители П. Полян, Н. Поболь. - М.: "Российская политическая энциклопедия" (РОССПЭН), 2006.

На палубе, значит, зажигают, а в трюме еле-еле шелестит. Российский гуманитарный научный фонд выделил какую-то сумму на "выявление и описание дневников, воспоминаний и писем советских военнопленных и гражданских лиц, находившихся под оккупацией", - и еще сколько-то на издание того, что нашлось. И получается такая серия - "Человек на обочине войны".

Кому она нужна - сразу не скажешь. Сперва надо оставить всякие глупости: что никто не забыт, и ничто не забыто, и что история будто бы чему-то кого-то учит, и насчет слезинки ребенка, и про справедливость вообще.

Смерть, по-видимому, приходит ко всем. Кроме нее бывают война и лагерь: страшно, холодно, голодно и больно. На войне и в лагере, пока человек не погиб, смерть отдает его случайности - поиграть.

Точка зрения тех, кто погиб, никому не известна.

А эти бедные речи из глубины бессмысленного несчастья - зачем?

Ну, родственникам не все равно. Ну, историкам пригодится для диссертаций.

Лет десять - а лучше бы двадцать - назад могла бы выйти реальная польза: прибавили бы, глядишь, кому-нибудь пенсию или сняли судимость, - а теперь...

Да, кстати: помимо войны и лагеря есть еще старость - тоже, говорят, не радость.

А вы восклицаете: что за мастерское создание - человек! Как благороден разумом! Как беспределен в своих способностях, обличьях и движениях! Как точен и чудесен в действии! Как он похож на ангела глубоким постижением! Как он похож на некоего бога! Краса вселенной! Венец всего живущего!

Ничего подобного. У человека можно все отнять. И, дрожа под очередной бурей всемирно-исторического идиотизма, он станет записывать огрызком карандаша на обрывке бумаги - пересчитывать доставшиеся объедки.

"Сегодня прожил по-пленному хорошо, достал до 4 литров лишней баланды, а всего съел до 6 литров и до 700 гр. хлеба, живот кажется полный, но жрать бы еще жрал и жрал, а особо, хлеба за период плена еще не наедался. Супу, правда, приходилось есть до полноты желудка (не досыта), но ведь это слишком в большом количестве употребления до 12 - 13 литров. И я животное, а на вид - человек".

"Еще вчера, когда принес картошку, я уже не чувствовал ни рук, ни ног, наступал период смерти. Не помню, как мне удалось сварить картошку, но только лег я в четвертом часу, помню набил живот хорошо.

Сегодня я чувствовал хорошо. Я очень рад, что снова отошел, что смерть от голода удалилась. Пока что утром доел вчерашнюю картошку и пошел в завод... Еще с утра я опустил в ванную свою картошку, а во время обеда вытащил, она была сыровата. Зайдя в уборную, в русское отделение, съел всю картошку. Сегодня в желудке чудесно... Теперь жду вечера как бога, чтобы скорее прийти и снова зарядить картошку..."

"А утром, идя на работу, берешь в карманы картофель, и там печешь ее, и это очень было вкусно и полезно. Во время разгрузки картофеля я стащил один мешок в подвал и спрятал в песок, теперь я каждый день кушаю горячий печеный картофель..."

"Состояние питания ухудшается. Картошки давать не стали. Варят один раз суп, с мизерным добавлением сухой картошки. Правда, вчера еще дали хороший суп и вовремя, а сегодня дали суп в 11 часов с какой-то зеленой травы и разнообразной примесью, причем очень жидкий и сразу же дали хлеб, булку на 6 человек. Так что совершили обед и теперь можно ожидать завтрашнего дня приема пищи. Да это только просто сказать, а как же почувствует это желудок..."

Дальше надо обязательно написать: мол, люди в самых ужасных условиях остаются людьми, сохраняют разные чувства, и мужество, и здравый смысл, и - вопреки здравому смыслу - надежду. И, действительно, представленные тексты все это удостоверяют. Хотя часто и опровергают.

Вообще - правда не имеет вектора. И потому не утешает никого. И ценится только по той причине, что в чистом виде практически не встречается.


Алексей Цветков. Шекспир отдыхает. Книга новых стихотворений 2004-2005 гг. - СПб.: "Пушкинский фонд", 2006.

Редко бывает, что радуешься книжке сразу, не раскрывая. Цветков не пишет ерунды и непричастен пошлости.

Но читать его нелегко и говорить о нем тщетно. То есть я не умею, лично я.

Слова у него прилегают друг к дружке не плоскостями, а ребрами. И фразы пересекаются под углом. Нелинейный такой синтаксис. И нету знаков препинания. И, по-моему, он, выхватив из воздуха первую строчку стихотворения, далеко не всегда догадывается, куда она приведет.

И похоже, что он утомлен и печален и не чувствует себя пророком, а просто не может отделаться от висящего над головой облачка музыки. Не знает, куда ее девать.

Он воспроизводит ее резкой неправильностью грамматических очертаний. Которая, подозреваю, дается ему с большим трудом.

Почему и у читателя вроде меня остается от этой книжки такое чувство, словно я долго брел в воде, заходя все глубже, двигаясь все медленней. И глядя на закат, подчеркнутый горизонтом.

Яркий свет, вокруг - ни души, и если примут за Бродского - пусть.

И пошутить, как Лосев, - why not? "...нет никогда ничей / я не был собутыльник извините".

И хорошо. Ну а я вам не интерпретатор (бр-р-р!), договорились? Буду варвар: вырву оттуда-отсюда след голоса.

"...говорит пирит полевому шпату / скоротечны умственные труды / но судить об этом нам не по штату / потому что отроду мы тверды". "кеннеди кеннеди кинг и прочие жертвы / и с моста в пролом талахачи а смерти нет / билли джо макалистер о ком бобби джентри / пела пока не канула в Интернет". "волокна времени бездушны / камней рекорден урожай / ты этих сущностей без нужды / не умножай}2 р.".

Отдельно - стихотворение, датированное 4 сентября 2004 года. Вот последняя строфа: "в царстве ирода-царя / кровь подсохла на рассвете / над страной горит заря / на траве играют дети / все невинны каждый наш / я предам и ты предашь".

Короче говоря, не обещаю, что эта книжка вас усладит. Или что возвысит, или что там еще делают стихи. Кажется, дарят восторг прозрения. Ничего такого тут нет. "дорога в наледях на брно две зимних смерти / в столице слякоть но с утра вполне красиво / покуда не через порог покуда вместе / отлично время провели за все спасибо".

Ничего, кроме угрюмого подражания полевому шпату: сохранять кристаллическую форму любой ценой.

Версия для печати