БЕРГАМО
Е. Колотовой
Гробница кондотьера Коллеоне,
Аэропорт Валерия Катулла,
Бергамо, прилепившийся на склоне
Холма так ловко, что его не сдуло
За два тысячелетия.
И даже,
Карабкаясь под крепостные стены,
Люд полудикий превращался в граждан,
И город разрастался постепенно -
В тисках Венеции, в борьбе с Миланом -
То взнуздан Коллеоне, то Висконти.
Как тут не стать строптивым и упрямым,
Лукавым, изворотливым.
Извольте
Не раздражаться или угодите
В историю, впросак, в засаду, в сети -
Пока на Piazza Vecchia сидите -
В сюжет Гольдони, в ноты Доницетти.
* * *
Нас много, нас можно построить
Цепочкой вдоль рек и границ,
Богов не хватает, героев
Воспетых, поверженных ниц.
Поэтому каждый уверен,
Что сам он и бог и герой -
Без паники и суеверий -
С бессмертием не за горой.
* * *
Один. И признавать и отпираться -
убого, в радости, в беде - один.
Сопротивляться, каяться, казаться
умней, искать других вершин, глубин...
Проявишься и скроешься, и снова
в попытках крайностей и середин,
в прострации молчания и слова,
в разрывах туч, в мельканье годовщин
всё зыбко и непрочно, ты - основа,
предел желанья и его "овчин-
ка выделки не стоит", как подсказка,
неукротимость следствий и причин,
заноза одиночества и ласка,
то всюду ты, то - еле различим,
сомненье, тайна, крик души, огласка.
Так и с лицом, и с именем твоим.
* * *
И сладок нам лишь узнаванья миг.
О. Мандельштам
Мастер ли я разгадывания кроссвордов,
в чьих лабиринтах память,
играя в прятки, жалит внезапной болью
узнаванья, чтобы потом заставить
ветер с песком и солью
несколько мутных кадров
отретушировать или подправить.
Солнце предпочитает садиться в воду
при большом стеченье публики -
на миру и смерть красна, вернее краvсны
убегающие сполохи и блики.
Туч расплывчатые баркасы
заполняют свободу
горизонта, как протокол - улики,
по которым никто не найден, никто не узнан,
кроме вышеназванного заката.
Любящие сильнее, чем сорок тысяч, -
далеки, но ни сестры ни брата
им взамен не отыщешь.
Время - странный союзник,
на пространство только и тороватый.
