Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2006, 5

Русская литература. ХIХ век

Продолжение

Иван Александрович Гончаров (1812-1891)

Основные даты жизни и творчества И. А. Гончарова

1812, 6 (18) июля - родился в Симбирске.

1831-1834 - учеба на словесном отделении Московского университета.

1835 - приезд в Петербург, поступление на службу в Департамент внешней торговли Министерства финансов в должности переводчика.

1847 - "Обыкновенная история".

1852-1855 - кругосветное путешествие.

1858 - "Фрегат └Паллада"".

1859 - "Обломов".

1867 - выход в отставку в чине действительного статского советника.

1869 - "Обрыв".

1872 - критический этюд "Мильон терзаний" .

1891, 15 (27) сентября - умер в Петербурге.

Одинокая юность: при свете Пушкина

" - Тем, что у человечества есть хорошего, мы обязаны именно природе, правильному естественно-историческому, целесообразному ходу вещей, старательно, в продолжение веков обособлявшему белую кость от черной. Да, батенька мой! Не чумазый же, не кухаркин сын, дал нам литературу, науку, искусства, право, понятия о чести, долге... Всем этим человечество обязано исключительно белой кости, и в этом смысле, с точки зрения естественно-исторической, плохой Собакевич, только потому, что он белая кость, полезнее и выше, чем самый лучший купец, хотя бы этот последний построил пятнадцать музеев. <...>

Рашевич остановился, расчесывая бороду обеими руками; остановилась на стене и его тень, похожая на ножницы.

- Возьмите вы нашу матушку-Расею, - продолжал он, заложив руки в карманы и становясь то на каблуки, то на носки. - Кто ее лучшие люди? Возьмите наших первоклассных художников, литераторов, композиторов... Кто они? Всё это, дорогой мой, были представители белой кости. Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Толстой - не дьячковские дети-с!

- Гончаров был купец, - сказал Мейер.

- Что же! Исключения только подтверждают правило. Да и насчет гениальности-то Гончарова можно еще сильно поспорить".

Так разглагольствует герой чеховского рассказа "В усадьбе" (1894), дремучий и бестолковый Собакевич конца века, до поры до времени не подозревая, что его злобные разговоры терпеливо выслушивает умный, образованный, деликатный сын рабочего. Недавно умерший Гончаров моментально исключается им из гениев, как только выясняется, что он происходил из купеческой семьи.

Чехов же, внук крепостного мужика, тоже сын разорившегося купца, видит в недавно умершем писателе своего соратника, первоклассного литератора. Восемью годами ранее, в "Литературной табели о рангах" (1886), он присвоит автору "Обломова" чин тайного советника (третий класс гражданской "Табели о рангах"). Рядом с Гончаровым из "всех живых русских литераторов, соответственно их талантам и заслугам", был поставлен только Лев Толстой. Выше - никто: места действительного тайного советника и канцлера Чехов оставил вакантными.

Место Гончарова в истории русской литературы XIX века оказывается парадоксальным: рядом - но в одиночестве, вместе - но поодаль.

Есть известная фотография, сделанная 15 февраля 1856 года в Петербурге, в мастерской Левицкого у Казанского моста. На ней - шесть авторов из круга "Современника", как выяснится потом - больше половины великой русской литературы середины века: Толстой, Тургенев, Григорович, Дружинин, Островский и Гончаров. Отсутствуют лишь редактор "Современника" Некрасов

(у него все снявшиеся на фотографии писатели обедали днем раньше), недавно вернувшийся из вятской ссылки Салтыков-Щедрин и находящийся на каторге Достоевский. Гончаров на этой фотографии - крайний слева. Лысеющий сорокачетырехлетний господин сидит за спиной Тургенева, подпирая голову рукой и глядя куда-то вдаль. Он еще не знает, что его сосед вскоре прославится "Дворянским гнездом", "Отцами и детьми" и станет его смертельным врагом. А сам он через три года опубликует роман, который сделает его тайным советником русской словесности. Имя героя этого романа станет нарицательным, вечным образом, споры о котором не прекратились и сегодня.

Иван Александрович Гончаров родился в год первой Отечественной войны. Он - ровесник А. И. Герцена, земляк Н.М. Карамзина, А. Ф. Керенского и

В. И. Ленина.

Гончаров мог гордиться своим происхождением. Его предки были состоятельными купцами в нескольких поколениях. Его дед, военный, даже выслужил дворянское звание, которое, однако, позднее было утрачено.

Отец Гончарова, Александр Иванович, занимался в Симбирске хлеботорговлей, имел репутацию уважаемого и добропорядочного купца, несколько раз избирался городским головой. Мать, Авдотья Матвеевна, тоже происходила

из купеческой семьи. Она до старости с восторгом вспоминала, как на нее

во время пребывания в Симбирске обратил внимание император Александр Павлович и даже станцевал с нею на купеческом балу.

В 1819 году отец умер. Воспитателем осиротевшей семьи (у Гончарова было две младших сестры и старший брат) стал крестный отец Николай Николаевич Трегубов, отставной моряк, холостяк, масон, состоявший в переписке с некоторыми декабристами, шедший в просвещении "с веком наравне".

Свои богатые имения он подарил гончаровским сестрам, а мальчиков облагодетельствовал по-другому: "Я дал им в приданое образование и позабочусь об их карьере, - остальное пусть добывают сами". С восьми лет Ивана отдали в частный пансион неподалеку от Симбирска, где он учил немецкий и французский языки и, как многие будущие писатели, нашел главного и лучшего учителя - библиотеку. "Чтение было моей школой", - вспоминал Гончаров.

Попытка наследовать семейное занятие окончилась неудачно. Гончаров восемь лет провел в московском Коммерческом училище (1822-1830), но так и не окончил курса. Зато учебу на словесном отделении Московского университета (1831-1834) он вспоминал как "золотой век". Правда, уже здесь проявилась особая позиция Гончарова в отношениях с окружающими: его "обломовская" внутренняя робость и привычное одиночество. В университете в эти годы учились А. И. Герцен, В. Г. Белинский, М. Ю. Лермонтов (через год уехавший в Петербург), К. С. Аксаков - многие замечательные деятели сороковых годов, через несколько лет определившие характер русской культурной жизни. Руководителем известного студенческого философского кружка (в него входили Герцен, Белинский, М. Бакунин) был тогда Н. В. Станкевич. Свое незнакомство с ним Гончаров позднее объяснил в автобиографии весьма забавно: оказывается, Станкевич и его друзья сидели "в другом конце обширной аудитории". Пространство университетского зала оказалось для Гончарова-студента непреодолимым.

День 27 сентября 1832 года для будущего писателя значил больше, чем для его матери танец с императором. В этот день на лекции профессора

И. И. Давыдова в университете появился Пушкин, после лекции поспоривший с другим профессором, скептиком М. Т. Каченовским, о подлинности "Слова о полку Игореве". "Когда он вошел с Уваровым (министром народного просвещения. - И. С.), для меня точно солнце озарило всю аудиторию: я в то время был в чаду обаяния от его поэзии; я питался ею, как молоком матери; стих его приводил меня в дрожь восторга, - напишет через много лет Гончаров в очерке "Из университетских воспоминаний" (1887). - На меня как благотворный дождь падали строфы его созданий ("Евгения Онегина", "Полтавы" и др.). Его гению я и все тогдашние юноши, увлекавшиеся поэзиею, обязаны непосредственным влиянием на наше эстетическое образование. <...> "Вот вам теория искусства, - сказал Уваров, обращаясь к нам, студентам, и указывая на Давыдова, - а вот и самое искусство", - прибавил он, указывая на Пушкина. Он эффектно отчеканил эту фразу, очевидно, заранее приготовленную".

Острослов-министр был прав по сути. Благоговейное отношение к Пушкину Гончаров сохранил навсегда. "Пушкин громаден, плодотворен, силен, богат. Он для русского искусства то же, что Ломоносов для русского просвещения вообще. Пушкин занял собой всю свою эпоху, сам создал другую, породил школы художников - взял себе в эпохе все, кроме того, что успел взять Грибоедов и до чего не договорился Пушкин", - скажет Гончаров в статье "Мильон терзаний" (1871; о "Горе от ума"). А еще через восемь лет, подводя итоги своей творческой деятельности, подтвердит: "От Пушкина и Гоголя в русской литературе теперь еще пока никуда не уйдешь. Школа пушкинско-гоголевская продолжается доселе, и все мы, беллетристы, только разрабатываем завещанный ими материал. <...> В Пушкине кроются все семена и зачатки, от которых развились потом все роды и виды искусства во всех наших художниках, как в Аристотеле крылись семена, зародыши и намеки почти на все последовавшие ветви знания и науки". Под сенью Пушкина прошла вся литературная жизнь Гончарова.

Странствователь: Петербург - фрегат "Паллада"

После окончания университета "свободный гражданин мира" вернулся на родину с ощущением, что перед ним "открыты все пути". Однако полутора лет службы в родном городе оказалось достаточно, чтобы эти романтические надежды развеялись.

В мае 1835 года - разгар белых ночей! - Гончаров приезжает в Петербург, как оказалось, навсегда. Он начинает свою чиновничью карьеру в должности губернского секретаря в Министерстве финансов. В первые годы, как и положено реальному наследнику литературного Акакия Акакиевича Башмачкина, Гончаров жил "с мучительными ежедневными помыслами о том, будут ли в свое время дрова, сапоги, окупится ли теплая, заказанная у портного шинель в долг?". Но, в отличие от литературного героя, он не переписывал, а писал: "все свободное от службы время посвящал литературе". Практически все произведения, созданные Гончаровым позднее, были задуманы в первое петербургское десятилетие. Определился и круг его литературных знакомств: семейство академика живописи Н. А. Майкова, откуда вышли поэт А. Н. Майков и критик

В. Н. Майков, поэт В. Г. Бенедиктов, беллетристы И. И. Панаев и Д. В. Григорович.

Подражательные романтические стихи, несколько повестей, "физиологический очерк" "Иван Савич Поджабрин", начало романа "Старики" не принесли начинающему автору ни удовлетворения, ни успеха: "кипами исписанной бумаги я топил потом печки". Но в 1847 году Гончаров публикует роман "Обыкновенная история", книгу, которая "произвела в Питере фурор - успех неслыханный" (В. Г. Белинский).

"Когда я увидел Гончарова в тридцать пять лет, совершенно зрелым мужем, он показался мне точно счастливо-балованное дитя. Беспечный и беззаботный, он в эти лета играл в жизнь" (Г. Н. Потанин).

После публикации второго романа Гончарова постоянно будут сравнивать с его главным героем. Сам писатель будет тоже играть в эту игру, обнаруживая в себе черты Обломова и жалуясь, что пробавляется "миниатюрными, обломовскими, домашними интересами". Но в одном из кульминационных эпизодов романа Обломов так и не рискует для свидания с любимой девушкой перейти Неву по шатким мосткам. Гончаров же однажды отправился

в кругосветное путешествие! (Вторую писательскую "кругосветку" позднее совершил Чехов.)

"Вы, конечно, спросите, зачем я это делаю. Но если не поеду, ведь, можно, пожалуй, спросить и так: зачем я остался? Поехал бы за тем, чтобы видеть, знать все то, что с детства читал, как сказку, едва веря тому, что говорят. <...> Все удивились, что я мог решиться на такой дальний и опасный путь - я, такой ленивый, избалованный! Кто меня знает, тот не удивится этой решимости. Внезапные перемены составляют мой характер, я никогда не бываю одинаков двух недель сряду, а если наружно и кажусь постоянен и верен своим привычкам и склонностям, так это от неподвижности форм, в которые заключена моя жизнь", - исповедуется Гончаров друзьям накануне прощания с Петербургом и Россией. "Доброкачественная зараза" путешествий от крестного отца перешла и к его воспитаннику.

7 августа 1852 года экспедиция под руководством адмирала Е. В. Путятина отправилась из Кронштадта на фрегате "Паллада". Гончаров находился в ее составе в должности адмиральского секретаря. Он видел Лондон и португальскую Мадейру, обогнул мыс Доброй Надежды, гулял по Сингапуру и Гонконгу, задержался в Японии, сошел на берег на Дальнем Востоке, через Якутск, Иркутск, на несколько дней задержавшись на родине, 25 февраля 1855 года вернулся в Петербург.

Всего неделю назад умер царствовавший тридцать лет и казавшийся вечным Николай I. Через полгода русские войска сдадут Севастополь. В середине пятидесятых в России начинается новая эпоха - "оттепель", "шестидесятые годы". Гончарова она еще раз вознесет на гребень славы, потом - ввергнет в ожесточенные споры и продолжительное молчание.

Оба участвовавших в кругосветной экспедиции судна не вернулись назад. "Диана" погибла во время землетрясения у берегов Японии, "Палладу" затопили в Императорской гавани Амурского лимана. Но фрегат навсегда остался в истории русской литературы: в 1858 году Гончаров публикует "очерки путешествия в двух томах" - "Фрегат └Паллада"".

В этой книге подробное, любовное и добродушно-юмористическое описание чужих земель и обычаев все время корректируется памятью о родине; романтика дальних странствий испытывается мирным образом домашнего очага, привычной жизни: "Жизнь моя как-то раздвоилась, или как будто мне дали вдруг две жизни, отвели квартиру в двух мирах. В одном я - скромный чиновник, в форменном фраке, робеющий перед начальническим взглядом, боящийся простуды, заключенный в четырех стенах, с несколькими десятками похожих друг на друга лиц, вицмундиров. В другом я - новый аргонавт, в соломенной шляпе, в белой льняной куртке, может быть, с табачной жвачкой во рту, стремящийся по безднам за золотым руном в недоступную Колхиду, меняющий ежемесячно климаты, небеса, моря, государства". Но в предпоследней главе, "Из Якутска", весь мир и весь проделанный за два с половиной года путь съежится, сожмется перед безмерностью родины. └Свет мал, а Россия велика", - говорит один из моих спутников, пришедший также кругом света в Сибирь. Правда. Между тем приезжайте из России в Берлин, вас сейчас произведут в путешественники; а здесь изъездите пространство втрое больше Европы, и вы все-таки будете только проезжий".

Закончив реальное и литературное путешествие, Гончаров вернулся к привычной жизни и прежним темам. В 1859 году появляется его главная книга - "Обломов". С определением "Творец └Обломова"" (так называются воспоминания П. Д. Боборыкина) Гончаров войдет в историю русской литературы.

Гончаров-чиновник меняет области занятий и медленно, но поднимается по служебной лестнице. Он становится цензором Петербургского цензурного комитета, едет в первый заграничный отпуск, после успеха второго романа подает прошение об отставке, потом, во многом из-за денежных затруднений (он ведь "сын купца", у него нет наследственных имений!), возвращается на службу, цензурует крупнейшие русские журналы демократической ориентации ("Современник", "Русское слово") и лишь в 1867 году окончательно уходит в отставку в чине действительного статского советника, не дотянувшись одной ступеньки до того чина в табели о рангах, который присвоит ему Чехов.

"Вышел в отставку, о которой давно помышлял, как об отрицательном, но неизбежном благе. <...> Прослужив 30 лет, я счел себя вправе успокоиться и отдохнуть - все, что мне теперь остается, так как свобода теперь для меня - мертвое благо, которым я не могу воспользоваться производительно", - пожалуется Гончаров в письме Тургеневу (от 10/22 февраля 1868 года).

Гончаров-писатель работает все медленнее и тщательнее. Шестидесятые годы проходят под знаком "Обрыва" (первоначальное заглавие - "Художник"), задуманного еще в 1849-м. "Этот роман была моя жизнь: я вложил в него часть самого себя, близких мне лиц, родину, Волгу, родные места..."

Работа над романом идет так медленно, что вызывает конфликт с соседом по фотографии 1856 года и литературным соратником: в середине 1850-х годов Гончаров "с подробностями, сценами и деталями" "открыл" замысел романа Тургеневу, а потом с удивлением обнаружил похожесть собственной книги на уже опубликованные тургеневские романы "Дворянское гнездо" и "Накануне". Так возникло "дело о плагиате", был собран писательский "третейский суд", вынужденный заняться литературной экспертизой. Решение судей оказалось компромиссным: "Произведения Тургенева и Гончарова, как возникшие на одной и той же русской почве, должны были тем самым иметь несколько схожих положений, случайно совпадать в некоторых мыслях и выражениях, что оправдывает и извиняет обе стороны".

Отношения между писателями постепенно восстановились. Но Гончаров до конца жизни не смог избавиться от психологической травмы. Много лет он сочинял свою обращенную к будущим читателям исповедь "Необыкновенная история", в которой пытался восстановить "истинные события" (подзаголовок очерка), закрепить свой приоритет в изображении персонажей и сюжетных ситуаций "Обрыва", избавить потомков от подозрений в собственных заимствованиях у других авторов.

"Обрыв", третий роман Гончарова, публикуется в 1869 году и уже не вызывает столь единодушного восхищения, как прежние книги. Писатель затронул острую тему современного нигилизма. В отличие от панегирика новым людям в "Что делать?" Чернышевского и сдержанного уважения трагической личности Базарова в "Отцах и детях" Тургенева, Гончаров отнесся к своему нигилисту Марку Волохову более строго и критично. Герой проникает в дом через окно, исповедует теорию "любви на срок".

"Намерения, задачи и идеи романа └Обрыв"" (так называлась статья-объяснение Гончарова, не опубликованная при жизни) большинством читателей и даже писателей, старых приятелей Гончарова, остались непонятыми. Книга об обрыве страсти ("Страсти крут обрыв..." - подхватит потом Маяковский), о женской стойкости (образ Веры, даже имя которой символично), об искуплении греха (образ Бабушки) была прочитана как антинигилистический роман "талантливой бесталанности" (Н. В. Шелгунов), превратившей "старую правду" (А. М. Скабичевский) в "уличную философию" (М. Е. Салтыков-Щедрин). После публикации "Обрыва", вскоре после отставки служебной, Гончаров решает уйти и в литературную отставку.

Дописана трилогия, она становится пищей для вопросов и кроссвордов.

("А скажите, Иван Александрович, отчего это все ваши сочинения начинаются непременно слогом "об"? "Обрыв", "Обломов", "Обыкновенная история", - интересуется поклонница, жена начальника женских гимназий. - Гончаров расхохотался. - А в самом деле! Ну, я об этом, признаюсь, не думал!") Остается только комментировать, подводить итоги, жить "миниатюрными, обломовскими, домашними интересами".

В каждом романе Гончарова обязательно есть любовь как проверка героя, проявление его характера. Но личная жизнь писателя была скрыта от посторонних глаз. Он несколько раз увлекался и рассчитывал на взаимность, сохранилось несколько циклов гончаровских писем, настоящих "эпистолярных романов". Но даже фамилия одной из этих дам осталась неизвестной. "Когда я узнал его ближе, в начале семидесятых годов, его сердечная жизнь была в застое, - вспоминал близкий друг его последних лет, литератор и юрист

А. Ф. Кони. - Но сердце у него было нежное и любящее. Это был капитал, который не мог оставаться без употребления и должен был быть пущен в оборот".

Одиночество писателя было нарушено трагическим событием, вроде бы не имеющим к нему прямого отношения. В 1878 году умер камердинер Гончарова Карл Трейгут. Семья - вдова и трое детей - осталась без всяких средств к существованию. Гончаров навсегда отказывается от слуги (на другую прислугу у него нет денег) и берет на содержание осиротевшее семейство. Он дает детям образование, успевает выдать старшую (и любимую) Сашу замуж, завещает приемной семье все небольшое состояние.

В последние двадцать лет Гончаров написал немного: мемуары "На родине" и "Из университетских воспоминаний", несколько статей-комментариев к своим произведениям, "Необыкновенную историю". Последнее его произведение - "Май месяц в Петербурге" (июль 1891 года) - очерк о городе, о доме на Моховой, где было прожито тридцать лет.

"Последний вопрос: зачем я не писал и не пишу ничего другого?

Не могу, не умею! То есть не могу и не умею ничего писать иначе, как образами и картинами, и притом большими, следовательно, писать долго, медленно и трудно. <...> То, что не выросло и не созрело во мне самом, чего я не видел и не наблюдал, чем не жил, то недоступно моему перу! У меня есть (или была) своя нива, свой грунт, как есть своя родина, свой родной воздух, друзья и недруги, свой мир наблюдений, впечатлений и воспоминаний, - и я писал только то, что переживал, что мыслил, чувствовал, что любил, что близко видел и знал, - словом, писал и свою жизнь и то, что к ней прирастало".

Этими горькими и гордыми словами Гончаров закончил "критические заметки" "Лучше поздно, чем никогда", свое главное объяснение с читателями.

Он умер 15 сентября 1891 года в квартире на Моховой. А. Ф. Кони, многие годы друживший с писателем, вспоминал: "Я посетил его за день до его смерти, и при выражении мною надежды, что он еще поправится, он посмотрел на меня <...> и сказал твердым голосом: └Нет, я умру! Сегодня ночью я видел Христа, и он меня простил...""

Похороны состоялись на кладбище Александро-Невской лавры. Позднее прах Гончарова перенесли на Литераторские мостки. Теперь его могила - неподалеку от Тургенева и Григоровича. Через много лет они снова оказались рядом. Как на старой фотографии 1856 года.

"Фламандская" трилогия: обыкновенные истории

Главную особенность таланта Гончарова определил еще Белинский в рецензии на "Обыкновенную историю": "Господин Гончаров рисует свои фигуры, характеры, сцены, прежде всего для того, чтобы удовлетворить своей потребности и насладиться своею способностью рисовать; говорить и судить, извлекать из них нравственные следствия ему надо предоставить своим читателям" ("Взгляд на русскую литературу 1847 года", 1848).

Похоже определял собственное творчество и сам писатель: "Обращаюсь к процессу сознательного и бессознательного творчества. Я о себе прежде всего скажу, что я принадлежу к последней категории, то есть увлекаюсь больше всего (как заметил обо мне Белинский) "своею способностью рисовать". Рисуя, я редко знаю в ту минуту, что значит мой образ, портрет, характер: я только вижу его живым перед собою - и смотрю, верно ли я рисую, вижу его в действии с другими - следовательно, вижу сцены и рисую тут этих других, иногда далеко впереди, по плану романа, не предвидя еще вполне, как вместе свяжутся все пока еще разбросанные в голове части целого" ("Лучше поздно, чем никогда").

Опираясь на эти суждения и даже цитируя их, основную доминирующую черту Гончарова-писателя прекрасно определил поэт И. Ф. Анненский: "Гончаров жил и творил главным образом в сфере зрительных впечатлений: его впечатляли и привлекали больше всего картины, позы, лица...<...> Вот отчего описание преобладает у него над повествованием, материальный момент над отвлеченным, краски над звуками, типичность лиц над типичностью речей" ("Гончаров и его Обломов").

Гончаров, следовательно, принадлежит к числу объективных, пластических писателей, для которых изображение (образ-персонаж, пейзаж, предмет, деталь) значит больше, чем философская мысль или собственная идея. Не случайно критик А. В. Дружинин сравнивал творчество Гончарова с фламандскими художниками ХVII века, которые писали бытовые картины современной им жизни, обычно называемые в живописи "жанр" (старая женщина с кошкой, подвыпившие горожане, пляшущие на площади). Однако, отмечал Дружинин, эти художники совершили "открытие чистой поэзии в том, что всеми считалось за безжизненную прозу", стали "угадчиками поэзии". Образ такой живописи, иронически полемизируя с противниками прозаически-бытового взгляда на действительность и вспоминая о своем раннем романтизме, дал Пушкин в "Отрывках из путешествия Онегина":

Порой дождливою намедни

Я, завернув на скотный двор...

Тьфу! прозаические бредни,

Фламандской школы пестрый сор!

Таков ли был я, расцветая?

Скажи, фонтан Бахчисарая!

Уроки у фламандской школы автор "Обломова" здесь, как и во многих других случаях, брал при помощи Пушкина.

Гончаров, наряду с Тургеневым, представляет основную линию русского реализма ХIХ века, изображая типичные характеры и ситуации русской жизни в их социальной и исторической обусловленности. Но одновременно его социально-психологические романы, в противоположность шаблонным романтическим красотам, над которыми писатель иронизирует в книге "Фрегат └Паллада"", открывают "тайники вседневной поэзии" (Дружинин).

Три своих романа на "О" писатель все время называл трилогией. Обычно в трилогии есть общие, переходящие из книги в книгу герои, персонажи (трилогия А. Дюма о мушкетерах, автобиографическая трилогия Толстого). Связь частей гончаровской трилогии - не персонажная, а идейная и хронологическая. "Я <...> вижу не три романа, а один. Все они связаны одной общею нитью, одной последовательной идеею - перехода от одной эпохи русской жизни, которую я переживал, к другой - и отражением их явлений в моих изображениях, портретах, сценах, мелких явлениях и т. п.".

 

Продолжение следует

Версия для печати