Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2006, 12

П. Н. Милюков: интеллектуал и догматик русского либерализма

Павел Николаевич Милюков стал первой жертвой психоза ниспровержения политических кумиров уже новой, “Свободной России” образца 1917 года. Прошло всего полтора месяца после “великой” и “славной” Февральской революции, и заполонившие центральные улицы Петрограда озлобленные толпы солдат, матросов, рабочих и просто городского хулиганья, подстрекаемые большевиками, требовали: “Милюкова в отставку!”, “Долой войну!”, “Долой Временное правительство!”. Лидер партии кадетов и министр иностранных дел Милюков оказался в дни так называемого “апрельского кризиса” главным воплощением “образа врага”, самой одиозной, ненавистной фигурой среди демократических правителей, его имя превратилось в грубое ругательство, в политический ярлык…

Очередной вираж массового сознания — весьма знаковый для России, взбудораженной революционной стихией. Милюков в течение двух с лишним десятилетий по праву воспринимался общественностью как выдающийся деятель, символ либеральной интеллигенции. “Русский европеец”, интеллектуал, популярный ученый-гуманитарий, эрудит, человек безупречной репутации — все это обеспечивало Милюкову особое положение в обществе. Талантливый историк, Милюков уже в зрелые годы изменил свою жизнь и, отказавшись от академической карьеры, посвятил себя общественной деятельности (подобное происходило со многими историками, юристами, экономистами и в недавнем прошлом, в годы перестройки). Павел Николаевич становится одним из лидеров либерального движения, создает и бессменно возглавляет партию кадетов, избирается депутатом III и IV Государственной думы, является идеологом и фактическим руководителем парламентской оппозиции, занимает пост министра иностранных дел в первом составе Временного правительства. Милюков относился к числу немногих политиков, которые могли действительно влиять на сценарии взаимоотношений общественности и “исторической власти” в начале ХХ века и пытались на практике доказать (увы, безуспешно), что либеральный путь развития для России — отнюдь не “книжная утопия”.

Московский приват-доцент

Павел Милюков родился в Москве 15 января 1859 года. Считалось, что его дед — Павел Алексеевич Милюков — происходил из тверских дворян. В эпоху царя Алексея Михайловича кому-то из его предков даровали жалованную грамоту, впрочем, документального подтверждения его дворянского происхождения не было. Отправившись в Сибирь на поиски золота, дед потерпел неудачу и совершенно разорился. Отец будущего политика — Николай Павлович Милюков — выпускник Академии художеств, архитектор по специальности. Он много преподавал, служил инспектором двух художественных училищ в Москве, работал оценщиком в банке, некоторое время занимал должность городского архитектора. Атмосфера в семье была далека от благополучия из-за сложных отношений родителей. Мать гордилась принадлежностью к дворянскому роду Султановых, неизменно подчеркивая, что ее брак с Н. П. Милюковым (это было ее второе замужество) — мезальянс. В семье постоянно вспыхивали ссоры, детьми никто всерьез не занимался.

Милюков еще в детстве почувствовал себя в роли “оппозиционера” — “свою внутреннюю жизнь приходилось создавать в какой-то постоянной оппозиции родительским заботам”. Психологически он ощущал себя независимым, в том числе потому, что был “сам всем себе обязан”, занимаясь “самовоспитанием”1. Гимназист Милюков изначально проявлял интерес к гуманитарным знаниям — его привлекали классическая филология, история, музыка (уроки игры на скрипке давал музыкант из Большого театра), он начинал писать стихи, увлекался иностранными языками. “Энциклопедизму” способствовала страсть к покупке книг на толкучке Сухаревского рынка — литература приобреталась за копейки и совершенно бессистемно. Тем не менее к окончанию гимназии у Павла сложилось устойчивое позитивистское мышление, с критичным отношением к религии, оставлявшей его равнодушным с детских лет.

Осенью 1877 года Милюков поступил на историко-филологический факультет Московского университета. Сначала его привлекло такое новое направление науки, как лингвистика и сравнительное языкознание. Затем на первом плане оказалась всеобщая история. Интерес же к русской истории пробудился благодаря лекциям профессора В. О. Ключевского, которого Милюков, несмотря на сложность их дальнейших взаимоотношений, считал любимым учителем: “Он нас подавлял своим талантом и научной проницательностью <…> Ключевский вычитывал смысл русской истории, так сказать, внутренним глазом, сам переживая психологию прошлого <...> говорил, что материал надо спрашивать, чтобы он давал ответы <…> К этой черте присоединялась другая: то обаяние, которое производила художественная сторона лекций Ключевского, его искрящееся остроумие, отточенность формы, неожиданные сопоставления и антитезы, наконец, готовые схемы, укладывавшие в одну отточенную фразу смысл целых периодов истории” (77).

За участие в студенческой сходке в 1881 году Милюков был отчислен с четвертого курса. Ректор университета, лично знавший талантливого студента, предложил ему оправдаться — мол, не догадывался о политическом характере собрания, но Милюков отказался. Однако уже на следующий год ему разрешили подать заявление о восстановлении в университете. После завершения обучения Милюков был оставлен на кафедре русской истории В. О. Ключевского.

Сдав магистерский экзамен и получив в 1886 году должность приват-доцента, Милюков активно включается в исследовательскую и преподавательскую деятельность. Психологический комфорт доставлял и сам факт изменения социального статуса, о чем он вспоминал с нескрываемым удовольствием: “Этим было закреплено мое социальное положение в московском обществе, где, в противоположность военному и чиновному Петербургу, университетский круг по традиции стоял на первом плане” (99). Павел Николаевич становится членом Общества истории и древностей российских, Московского археологического общества, Общества естествознания, географии и археологии. Его привлекает педагогика — “живое дело”, и помимо университета он преподает историю в 4-й женской гимназии, в Земледельческом училище, в частной женской школе. Огромную нагрузку Милюков взваливал на себя не от хорошей жизни. После смерти в 1879 году отца Павлу Николаевичу пришлось содержать семью — он по-прежнему жил с матерью, нужно было помогать младшему брату…

В 1885 году Милюков женился, что привело к полному разрыву с матерью, в последние годы все более настойчиво стремившейся сохранить “власть” над сыном. С будущей супругой — дочерью ректора Троице-Сергиевской академии Анной Сергеевной Смирновой — он познакомился в доме Ключевского. Анна, покинув вопреки воле родителей семью, проживала в частном пансионе (основным источником ее существования были уроки фортепиано) и посещала женские курсы всеобщей истории профессора В. И. Герье, на которых преподавал Ключевский. Анна стала верной спутницей Милюкова, была активисткой движения за эмансипацию женщин, принимала деятельное участие в жизни кадетской партии. Вместе они оставались ровно полстолетия — вплоть до ее кончины в 1935 году в Париже.

Диссертацию, над которой Милюков работал в течение шести лет, он представил на защиту в 1892 году — это было опубликованное сочинение объемом почти в 700 страниц. Павел Николаевич, не скрывавший своих научных амбиций и мечтаний о “вкладе в науку”, выбрал масштабную тему: “Государственное хозяйство России в первой четверти XVIII столетия и реформы Петра Великого”. Наряду с анализом огромного фактологического материала Милюков стремился представить самостоятельную концепцию, отражающую его взгляд на тенденции исторического развития России. В частности, бросая вызов и славянофилам, и западникам, он призывал не преувеличивать роли Петра I и доказывал, что “европеизация России не есть продукт заимствования, а неизбежный результат внутренней эволюции, одинаковый в принципе у России с Европой, но лишь задержанный условиями среды”. В последующем этот тезис станет одним из важнейших элементов целостной исторической концепции Милюкова, являвшейся и научной основой его политической доктрины.

К разочарованию Милюкова, Ключевский рекомендовал во избежание лишних проблем взять более простую тему для диссертации (например, изучить какой-нибудь северный монастырь). Но Павел Николаевич не послушался совета. На защите диссертации некоторые профессора утверждали, что работа Милюкова достойна присуждения докторской степени. Но Ключевский потребовал ограничиться степенью магистра: пусть-де напишет еще одну книгу, наука от этого только выиграет. И Милюкову присвоили только степень магистра. Случившееся он воспринял как оскорбление. Считая, что работа достойна более высокой оценки, он твердо решил, что никогда не будет специально писать докторскую диссертацию.

Опальный историк

Размеренный уклад жизни молодого приват-доцента был нарушен в феврале 1895 года: Милюкова уволили из университета, любая преподавательская деятельность воспрещалась, он высылался на два года в Рязань. Поводом для репрессий стали лекции по истории общественного движения XVIII—XIX веков, прочитанные в ноябре 1894 года в Нижнем Новгороде. Шумный успех выступлений уже весьма популярного лектора был предопределен актуальными политическими ассоциациями, возникавшими у слушателей. Милюков рассказывал о свободолюбивых идеях Н. И. Новикова, А. Н. Радищева, А. И. Герцена, о декабристах и народниках. Все это было созвучно общественным настроениям и ожиданиям “оттепели”, которая, казалось, наступает после недавней кончины Александра III. На полицейском языке вина историка состояла в “прочтении лекций преступного содержания перед аудиторией, неспособной отнестись к ним критически”.

Парадоксально, но увольнение из университета принесло Милюкову даже психологическое облегчение. “Отходило в прошлое” “несносное чувство” обиды, связанной с защитой диссертации. Более того, он чувствовал, что “перешагнул рамки университета, ибо они стали для меня тесны”. Милюков явно тяготел к общественной деятельности. Многочисленные статьи и рецензии, публиковавшиеся в таких либеральных изданиях, как журнал “Русская мысль” и газета “Русские ведомости”, приносили Милюкову все большую общественную известность и авторитет. Последующее десятилетие — вплоть до событий 1905 года и включения в легальную политическую жизнь — Милюков назовет “годами скитаний” Впрочем, это были очень плодотворные годы с точки зрения и профессиональных занятий историей, и знакомства с представителями различных кругов общества как в России, так и за рубежом.

Оказавшись поневоле в Рязани, Милюков смог наконец начать работу над своим главным исследованием. “Очерки по истории русской культуры” не только имели огромный успех в научных кругах, но стали событием общественно-политической жизни. По мере написания главы публиковались в журнале “Мир Божий” и выходили отдельными выпусками. Трехтомное сочинение Милюкова выдержало в России шесть изданий — последнее появилось в 1918 году. Милюков предпринял первую в отечественной историографии попытку комплексного исследования социальной истории России, всего многообразия факторов ее развития. О масштабности замысла, завершенного в 1902—1903 годах, могут свидетельствовать названия глав: “Земля”, “Население”, “Экономика”, “Сословие”, “Государство”, “Церковь”, “Литература”, “Вера”, “Творчество”, “Образование” и т. д. Каждая проблема рассматривалась в динамике, обеспечивая решение исследовательской сверхзадачи — создать многогранную картину развития русского общества.

Помимо “Очерков…” Милюков занимался археологическими и краеведческими исследованиями, писал статьи для энциклопедического словаря Брокгауза и Ефрона, для английского журнала “Атениум”. В свободное время с удовольствием выступал как скрипач в самодеятельном квартете и участвовал в концертах местного военного оркестра. Новым увлечением Павла Николаевича стала велосипедная езда. Позже, уже в Петербурге, видный политик в экстренных случаях будет пользоваться велосипедом, чтобы спешно объехать членов ЦК партии или прибыть на митинг.

Важное значение имело для Милюкова пребывание на Балканах в 1897–1899 годах: по приглашению болгарского министра народного просвещения он возглавил кафедру истории в Софийском высшем училище. Юридически это являлось высылкой за границу — в качестве альтернативы власти предлагали ссылку в Уфу. Отправляясь в Софию, Милюков дал подписку, что не будет “заниматься никакими русскими политическими делами”, работая “исключительно в пределах должности”2. Но уже через пять месяцев, под давлением российских властей, контракт с Милюковым, способным “оказать вредное влияние на воспитание болгарского юношества”, был расторгнут. Получив жалованье за все пять лет, на которые заключался контракт, Милюков остался на Балканах. Он занялся изучением сложных межнациональных отношений и вскоре приобрел репутацию одного из ведущих специалистов по балканскому вопросу.

Возвратившись в Россию, Павел Николаевич сближается с публицистами и писателями, объединявшимися вокруг народнического журнала “Русское богатство”. В начале 1901 года за участие в политическом собрании памяти

П. Л. Лаврова в Горном институте Милюков был арестован и почти полгода провел в тюрьме. Проживание в столице после освобождения ему было запрещено. Некоторое время он обитал с семьей в Финляндии, в маленьком приграничном курортном городке, затем обосновался в Удельной, которая формально находилась за пределами Петербурга. Милюков с его репутацией “отпетого оппозиционера” оказывается среди ведущих идеологов российского либерализма, которые в 1903 году образуют “Союз Освобождения” (И. И. Петрункевич, П. Б. Струве, Д. И. Шаховской и др.). От предложения редактировать издававшийся в Штутгарте с 1902 года журнал “Освобождение” Милюков отказался — не хотел уезжать за границу с вероятностью повторить “судьбу Герцена”. Тем не менее написал для первого номера программную статью — “От русских конституционалистов” — и начал активно публиковаться на страницах журнала.

Призыв в политику

События русской революции 1905 года застали Милюкова в Америке, где он читал курс лекций в Чикагском университете. Перед отъездом в Россию он спешно завершил работу над книгой “Россия и ее кризисы”, вышедшей в 1905 году в Америке и во Франции, — в ней западной общественности был представлен русский либерализм, воплощением которого вскоре станет партия конституционных демократов3.

Намерение играть одну из определяющих ролей в российской политике — доминирующая установка Милюкова, казавшаяся ему вполне логичной и закономерной. “Потеряв репутацию начинающего историка, с которой я уезжал из России, я возвращался “домой” с репутацией начинающего политического деятеля, — вспоминал Павел Николаевич. — Перемена произошла постепенно, но она была неизбежна в моем положении. За границей я очутился в роли наблюдателя политической жизни и внешней политики демократических государств. А дома происходили события, которые требовали применения этих наблюдений, и требовали именно от меня, так как русских наблюдателей было очень немного… Я вовсе не стремился превратиться из историка в политика; но так вышло, ибо это стало непреложным требованием времени” (176).

Как уже говорилось выше, Милюков-историк с первых же работ последовательно развивал ключевой тезис своей концепции. Россия идет в русле универсальных законов развития общества, хотя отдельные фазы она проходит с запозданием. При всем своеобразии русский “национальный тип” естественным путем приспосабливается к заимствуемым на Западе общественным институтам — это органичный процесс, не исчерпывающийся только “насилием” (например, Петра I). В то же время для Милюкова-политика огромное значение имела идея, что в России, по сравнению с европейскими странами, государство играет гораздо большую роль при формировании гражданского общества. Тенденция западноевропейского развития — “снизу вверх”, то есть от экономики к государству; история же России свидетельствует об обратном процессе. В России возможность эволюции определяется в первую очередь государством, именно от него исходят импульсы, направленные на экономическое, социальное, культурное развитие. Таким образом, российская специфика состоит в сочетании сильного государства и аморфного гражданского общества. С одной стороны, в этом таится конфликтный потенциал, но с другой — здесь находится и механизм выхода из кризиса. Отсюда вытекает и главная практическая установка политиков-либералов: поскольку государственная власть консервативна и не готова к проведению реформ, то либеральная партия должна воздействовать на власть, добиваться ее трансформации и превращения в инструмент проведения демократических реформ. Отвергая путь насильственного захвата власти, либералы должны способствовать переходу от абсолютизма к конституционной монархии, обеспечивающей максимум политических свобод и, следовательно, условий для дальнейшей борьбы за либеральные реформы4.

Примечательна и другая практическая установка Милюкова — он был уверен, что несет “примирительную миссию” для всего оппозиционного лагеря. Павел Николаевич считал необходимым сближение либералов и социалистов, объединение усилий для достижения общей цели — установления политических свобод.

Символично, что учредительный съезд конституционно-демократической партии, открывшийся 12 октября 1905 года, по заблаговременно составленным планам должен был завершиться 17 октября: как оказалось, именно в этот день был обнародован Манифест Николая II об изменении государственного строя. Политическая жизнь легализовывалась, и партия кадетов принялась энергично готовиться к выборам в I Государственную думу. В начале 1906 года, по оценкам Милюкова, партия насчитывала около 100 тысяч зарегистрированных членов: “В нее вошли, несомненно, наиболее сознательные политические элементы русской интеллигенции. Недаром ее называли иногда “профессорской партией”. Ее наиболее активными в стране элементами были прогрессивные земские и городские деятели… Они были связаны и с народными низами, особенно через посредство так называемого “третьего элемента”: профессиональных служащих в земских учреждениях — врачей, агрономов, учителей и т. д.” (235).

Первоначально Милюков был лишь одним из членов ЦК — бессменным председателем ЦК партии, а также ее главным идеологом, тактиком и стратегом он станет в 1907 году. Выдержав “вступительный экзамен на лидерство” на учредительном съезде партии, Милюков продемонстрировал, что способен быть консолидирующей фигурой, “притянуть оба крайних фланга партии к центру, чтобы партия могла получить собственное лицо”. Позиция центристского большинства выражалась в программном тезисе о том, что “Россия должна быть конституционной и парламентской монархией” — тем самым снимался излишне радикальный лозунг “демократической республики”. Вместо идеи “Учредительного собрания” предлагалось сделать ставку на “Думу с учредительскими функциями” (бесспорной прерогативой парламента считалось принятие конституционных актов — Основных законов, нового избирательного закона, после чего Дума может потребовать своего роспуска). Самый острый для России земельный вопрос следует решить путем увеличения крестьянских наделов — за счет частичного отчуждения помещичьих владений с компенсацией “по справедливой оценке”.

“В партии было много незаурядных людей. Милюков поднялся над ними, стал лидером прежде всего потому, что крепко хотел быть лидером. В нем было редкое для русского общественного деятеля сосредоточенное честолюбие. Для политика это хорошая черта. В желании оставить след в русской истории нет ничего предосудительного, особенно когда для этого не приходится кривить душой. Милюков всю свою деятельность строил на принципах, в которые верил. Он был убежден в справедливости либеральных идей и с чистой совестью отстаивал каждую подробность кадетской программы. <…> Среди нас он был только первый между равными. Хотя почет и власть очень любил, любил быть на виду. Этого всю жизнь искал. Но прирожденной властности в нем не было”5.

Милюков не смог избраться ни в Первую Государственную думу, ни во Вторую. Сказалось противодействие со стороны властей, хотя формальным предлогом для отстранения от участия в выборах стало несоответствие требованиям квартирного ценза. Тем не менее Павел Николаевич выступал в качестве фактического руководителя думской фракции кадетов. Говорили, что Милюков, ежедневно посещавший Таврический дворец, “дирижирует Думой из буфета”!

Тактика кадетов, которую в конечном счете формулировал Милюков, ставила партию в жесткую оппозицию к власти. Хотя она подчас и корректировалась — в зависимости от политической конъюнктуры.

Впоследствии, в эмиграции, некоторые деятели кадетов будут обвинять Милюкова в том, что он после Манифеста 17 октября 1905 года, означавшего переход к конституционной монархии, не решился на однозначный разрыв с революционными силами и отказался от сотрудничества с “исторической властью”, выдвигавшей тогда прогрессивных реформаторов. Так, правый кадет

В. А. Маклаков отмечал: “Не неподготовленность народа к конституционному строю стала препятствием к его проведению в жизнь, а тактика интеллигентских руководителей, которые самоуверенно претендовали представлять собой весь “народ”. Пока была война с Самодержавием, либерализм мог идти с революционными партиями; но когда конституция была октроирована (от фр. octroi — пожалована. — И. А.), Дума выбрана и кадетская партия Думой руководила, ее задачей должно было быть примирение с властью и защита России от революции… Население могло бы немедленно почувствовать выгоды новых порядков; либерализм освободился бы от угождения своим прежним союзникам; конституционная монархия сделалась бы окончательной формой правления, а не переходным мостом к революции; началась бы эра назревших реформ… Но либерализм, поскольку его представляли кадеты, поставил себе иную задачу. Сговора с властью он не захотел. Он добивался немедленной и полной победы над ней, требовал капитуляции перед собой и добился того, что власть приняла его вызов, перешла в наступление и кадетский либерализм победила”. По мнению Маклакова, ответственность за это лежит во многом на Милюкове, который был скорее “не партийным вождем, а знаменосцем” и, уверовав в свою роль гаранта внутрипартийных компромиссов, препятствовал размежеванию и, как следствие, появлению четкой тактической линии: “У кадетов между флангами было принципиальное разномыслие. Если бы у парии был настоящий лидер, он бы не убоялся раскола. Раскол был бы только полезен… Деятельность же номинального “лидера” сводилась к изобретению двусмысленных формул, за которыми партийные разногласия прятали”6.

В столь жестких оценках есть доля истины, хотя нельзя не отметить попыток Милюкова поиска компромиссов (пусть и весьма условных). Например, вскоре после 17 октября лидер кадетов был приглашен в Зимний дворец на встречу с председателем Совета министров С. Ю. Витте. И главу кабинета удивило то, что Милюков, обычно обвинявшийся в радикализме, соглашался отказаться от требования “общественного министерства” — при условии, что Витте создаст “деловой кабинет” из незапятнанных чиновников-управленцев. На взгляд Милюкова, удовлетворить общество могло бы введение “сверху” умеренной конституции по образцу болгарской или бельгийской. В таком случае общественное мнение согласилось бы отказаться от идеи созыва Учредительного собрания. Но соглашение с кадетами и на подобных условиях оказалось для власти неприемлемым.

Конфликт с оппозиционным большинством I Думы, где более трети депутатов представляли кадетскую партию, был закономерен. Негативные последствия имело утверждение государем за несколько дней до созыва Думы Основных законов, что лишало парламент “учредительских” функций. Многие кадетские деятели, воодушевленные победой на выборах, были настроены радикальнее Милюкова и призывали к открытому конфликту с властью. Позже Павел Николаевич признавал, что стремился к “умерению политического темперамента Думы и усилению политической прозорливости власти”, но “ни то ни другое, ни в особенности сочетание того и другого не оказались возможными ни для меня, ни для кого-либо другого”. Пытаясь воспользоваться разногласиями в окружении царя, Милюков тайно встречался в ресторане “Кюба” с дворцовым комендантом Д. Ф. Треповым — сторонником уступок оппозиции и создания “министерства доверия”. Трепов довел до сведения Николая II составленный им список кабинета, в котором Милюков фигурировал как кандидат в министры внутренних или иностранных дел. Перспективы формирования кадетского министерства обсуждались и с П. А. Столыпиным; при этом Милюков, желая внушить представление об “умеренности” кадетов, говорил, что “о поведении к.-д. в правительстве не следует судить по их роли в оппозиции” (244, 250—251, 255). Тем не менее развязкой конфликта власти и парламента стал роспуск Думы 9 июля 1906 года.

Учтя первый опыт парламентской борьбы, кадеты пересмотрели тактику. Революция шла на убыль, самодержавие доказало прочность своих позиций, и одновременно стало очевидно, сколь сильно сопротивление бюрократии и придворных кругов либеральным преобразованиям. Поэтому выдвигался лозунг: “Не штурм, а правильная осада”. Предполагалось “беречь” II Думу, избегая прямых конфликтов, выражения недоверия правительству, чреватого роспуском парламента. Милюков считал, что теперь целесообразно дистанцироваться от левых, революционных сил. Несмотря на это, кадеты отклонили требование Столыпина — осудить в какой-либо публичной форме революционное насилие (за это была обещана официальная “легализация” партии). Павел Николаевич в принципе был готов напечатать в “Речи” такую статью без подписи, но другие лидеры воспротивились. Вскоре Думу распустили — под предлогом демонстративного отказа дать согласие на привлечение к уголовной ответственности социал-демократических депутатов.

Либеральный стиль

Заветная мечта Милюкова о парламентской деятельности осуществилась осенью 1907 года — он был избран в III Думу. Лидер партии кадетов, возглавив ее парламентскую фракцию, стал еще более влиятельной и заметной фигурой. Шутили, что Милюков — идеальный парламентарий, он создан как по заказу специально для Британского парламента и Британской энциклопедии!

Положение Милюкова было двойственным. Профессиональная готовность к конструктивной законотворческой деятельности сообразно европейским парламентским канонам, наличие соответствующего интеллектуального потенциала вступали в противоречие с реальностью — с жесткой оппозиционностью членов партии, считавших невозможным отказываться от такого политического амплуа.

В III Думе, выбранной по новому закону от 3 июня 1907 года (его издание оппозиционеры называли “государственным переворотом”), кадеты были в меньшинстве. Зато, по словам Милюкова, они играли “роль настоящей оппозиции, идейно устойчиво и хорошо организованной”. Первоначально правительство опиралось на большинство, которое образовывали октябристы и правые националистические группы. У Милюкова не было иллюзий относительно влиятельности Думы как законодательного органа власти — это “калека, какой делали ее с самого начала основные законы, урезавшие со всех сторон права народного представительства”. Тем не менее тактика кадетов была переориентирована на “черную, будничную работу”: “Мы решили всеми силами и знаниями вложиться в текущую государственную деятельность народного представительства. Нам предстояло еще многому научиться, что можно узнать, понять и оценить, только стоя у вертящегося колеса сложной и громоздкой государственной машины. Нельзя было пренебрегать при этом и контактом с бюрократией министерских служащих, у которых имелись свои технические знания, опытность и рутина” (292—293).

Милюков с точки зрения “речевой” активности значился среди бесспорных лидеров. В III Думе на его счету 73 выступления с парламентской трибуны, в IV Думе — 37. “Фирменными” темами Милюкова были внешняя политика и международные отношения. От имени фракции он выступал и по многим внутриполитическим проблемам, касающимся народного просвещения, аграрной реформы, местного самоуправления. Иногда Павел Николаевич появлялся на трибуне, потому что по каким-то вопросам “не находилось подготовленных работников”. Случалось, что во фракции просто не было желающих выступать в соответствии с “тактическими директивами” Милюкова.

В качестве парламентского оратора Милюков уступал некоторым коллегам-харизматикам. “В наружности Милюкова не было ничего яркого. Так, мешковатый городской интеллигент. Широкое, скорее дряблое лицо с чертами неопределенными. Белокурые когда-то волосы ко времени Думы уже посерели. Из-за редких усов поблескивали два или три золотых зуба, память о поездке в Америку. Из-под золотых очков равнодушно смотрели небольшие серые глаза. В его взгляде не было того неуловимого веса, который чувствуется во взгляде властных сердцеведов. На кафедре Милюков не волновался, не жестикулировал. Держался спокойно, как человек, знающий себе цену. Только иногда, когда сердился или хотел подчеркнуть какую-нибудь важную для него мысль, он вдруг поднимался на цыпочки, подпрыгивал, точно хотел стать выше своего среднего роста. Так же подпрыгивал он, когда ухаживал за женщинами, что с ним нередко случалось”7. Даже в период расцвета своей парламентской карьеры Милюков напоминал профессора-лектора. Сложные вопросы внутренней и внешней политики он излагал на доступном для неподготовленной аудитории уровне — казалось, что он стремится поделиться знаниями, хотя и опасается быть непонятым. В выступлениях Милюкова прослеживался присущий ему стиль: голос-баритон, отличная дикция, “классическое” московское произношение

(в том числе несколько анахронически звучащие выражения, например “осьмнадцатый век”).

Милюкова по праву называли одним из самых эрудированных политиков. Об его способностях полиглота ходили легенды. Говорили, что Павел Николаевич владеет почти двумя десятками иностранных языков и ежедневно прочитывает массу зарубежных газет и журналов. Страстью Милюкова были книги, собиравшиеся с обычной для него фундаментальностью. Помимо прекрасной библиотеки, состоявшей главным образом из исторической литературы, Милюков уже в думский период, в Петербурге, собрал новую библиотеку — книги по политике, экономике, праву. Третья библиотека — более 10 тысяч томов — появилась у него в Париже.

Современников поражала работоспособность Милюкова. Его день начинался за письменным столом в шесть-семь часов утра и завершался зачастую после полуночи в редакции партийной газеты “Речь” (с 1906 года и вплоть до осени 1917 года он был ее соредактором и почти ежедневно писал для нее передовицы). Редактор газеты И. В. Гессен вспоминал, что Милюков появлялся неизменно ночью, “как-то шумно и широко отворяя дверь. Вместе с ним в комнату врывалось оживление, бодрость, уверенность… Усевшись на свое обычное место за одним из столов, он принимался за чтение приносимых из наборной сверстанных полос, отвечая в то же время на обращенные со всех сторон вопросы и попивая чай. Нередко тут же, среди непрекращающегося шума, он писал статьи, не прерывая участия отрывочными репликами в общих разговорах”8. Несмотря на занятость кадетский вождь успевал посещать светские мероприятия, любил ходить в театры, на вернисажи, участвовал в благотворительных балах. Любимым домашним развлечением было музицирование —

в квартире Милюкова собирался небольшой оркестр, Павел Николаевич играл на скрипке или альте, а Анна Сергеевна исполняла партии на рояле.

Обосновавшись в Петербурге, Милюков впервые занялся обустройством оседлой жизни — это позволяли и финансовые возможности. Кроме депутатского жалованья и зарплаты в газете ощутимый доход приносила продажа постоянно переиздававшихся “Очерков по истории русской культуры”. Анна Сергеевна открыла собственное издательство и занималась всеми делами, связанными с изданием и реализацией книг мужа. Милюковы, поначалу жившие в небольшой квартире в Эртелевом пер., 8, купили просторную квартиру в новом доме на Песках. В Крыму, недалеко от Судака, на приобретенном в собственность участке была построена небольшая дача. “Ближней” дачей они обзавелись в Финляндии, на берегу залива. Купив живописный участок, они радикально перестроили находившуюся на нем деревенскую избу — получился эффектный дом с балконами, террасой и башней, был устроен даже бассейн с фонтаном.

Патриотизм с политическим подтекстом

Конечно, было бы упрощением полагать, что Милюков сполна разделял “патриотический энтузиазм”, захлестнувший широкие слои общества после вступления России в войну. Вопреки ярлыкам, которые использовались большевиками в 1917 году для изображения Милюкова фанатичным “шовинистом”, выразителем “империалистических интересов крупной буржуазии”, до начала войны в правительственных кругах его считали, напротив, “пораженцем”. Павел Николаевич не разделял распространенные (в том числе у части либералов) панславистские установки, полагая: Россия должна пожертвовать “солидарностью” с балканскими славянами, чтобы избежать участия в общеевропейской войне. Лидер кадетов считал войну навязанной России, тем не менее был убежден в необходимости “реалистичного” подхода к происходящим мировым катаклизмам. Одна из важнейших задач России, отвечающая ее национальным интересам и потребностям экономического развития, — обеспечение контроля над проливами. Милюков говорил, что может “по справедливости гордиться” прозвищем “Милюков-Дарданелльский” (384—385, 390—392).

“Патриотический энтузиазм” либералов в трактовке Милюкова придавал войне особый идеологический смысл. Проводилась параллель, что благодаря победе “страна станет ближе к своей заветной цели” — под ней подразумевалось торжество идеалов конституционализма, проведение либеральных реформ, расширение свобод. Для политического будущего России было важно и то, что ее партнерами по коалиции являлись “образцовые” демократические государства Европы. Сверхзадачу лидер кадетов формулировал так: “Да здравствует свободная Россия в освобожденном ее усилиями человечестве!”9 На фоне других кадетских лидеров Милюков выделялся искренней, отчасти фанатичной верой в победу России. Выстроив идеологическую конструкцию, согласно которой успешное завершение войны играло колоссальную политическую роль, Павел Николаевич не сможет пересмотреть этот взгляд и в период работы во Временном правительстве. Милюков всегда категорически отвергал возможность заключения перемирия или хотя бы отказа от “имперских” целей России в мировой политике. Он придерживался своей позиции даже в ситуации бесконечных поражений русской армии, нарастающей хозяйственной разрухи, усиления антивоенных настроений. Партийные товарищи Милюкова с разочарованием реагировали на его чрезмерно оптимистичный, не лишенный “догматизма” настрой: “Споры сразу обрывались при появлении Милюкова, с ним никто не решался вступать в прения, считая это бесцельным. “Дарданеллы” действительно превратились у него в навязчивую идею, мешавшую следить, оценивать и приспосабливаться к меняющейся обстановке”10. Отношение к войне имело у Милюкова и личную, трагическую окраску. В 1915 году на фронте, при отступлении русских войск в Восточной Галиции, погиб младший сын Сергей, отправившийся на фронт добровольцем. В армии служил и старший сын Николай — артиллеристом, а затем летчиком (398—399).

В августе 1915 года в Думе был сформирован Прогрессивный блок — впервые возникло устойчивое оппозиционное большинство (за его рамками оказались лишь крайне правые и левые). “Автором блока” и его лидером стал Милюков, отмечавший позже, что “это был кульминационный пункт моей политической карьеры” (404). В преддверии создания блока, выступая на открытии думской сессии 19 июля 1915 года, Милюков обозначал возвращение либералов к более активной линии поведения: “Патриотическая тревога народных представителей оказалась, к сожалению, вполне основательна. Тайное стало явным, и все успокоения оказались только словами. Страна словами управляться не может. Народ хочет теперь сам приняться за дело и исправить упущения. В нас он видит первых законных исполнителей своей воли. И он посылает теперь нас с другим определенным наказом: сказать власти всю правду о стране, узнать для страны всю правду о власти и сделать то, что осталось ею недоделано”11.

Политики подразумевали, что блок должен стать и инструментом предотвращения революции. По выражению Милюкова, объединение было направлено не только против “верхов”, но и против “опасности снизу”. Формула оппозиционной тактики — “слова — это дело” — рассматривалась как универсальное средство. Думским политикам, не желающим стихийных революционных выступлений, следует критиковать власть в стенах парламента, бескомпромиссно высказывая претензии от имени народа. Отвергая возможность вмешательства в политическую жизнь “улицы”, Милюков и за две недели до Февральской революции, 15 февраля 1917 года, заявлял в Думе: “Наше слово есть уже наше дело. Слово и вотум суть пока наше единственное оружие”12.

Главное программное требование блока — создание правительства, способного обеспечивать “единение со всей страной и пользоваться ее доверием”. Милюков признавал, что эта формулировка “умышленно неопределенна”, но зато позволяет объединить максимум политических течений, в том числе тех, кто выдвигал жесткий лозунг “ответственного министерства” (на его взгляд, заведомо неприемлемый для власти и, следовательно, “революционный”) (408). При этом примечательно, что многие либералы, в том числе Милюков, и сами без энтузиазма смотрели даже на гипотетическую перспективу вхождения думских лидеров в правительство. Взять на себя ответственность за управление страной в столь неблагоприятной ситуации — значит рисковать потерей популярности!

Совсем другое дело — разоблачительные популистские выступления с думской трибуны. Осенью 1916 года, в преддверии запланированного на 1 ноября открытия думской сессии, Милюкова волновало то, что “в обществе наблюдается явное падение интереса к Думе”13. Между тем, как откровенно заявлял Павел Николаевич на заседании парламентской комиссии по военным и морским делам, публичное бездействие и нерешительность повредят политикам, желающим переизбраться в Думу осенью 1917 года: “Жизни этой Думе остался всего один год, и у этой Думы остается в распоряжении только одна сессия, чтобы показать, что она такое. Как она себя покажет в эту сессию и с чем она и явится перед лицом своих избирателей. Ответом же будет 5-я Дума”14. Поэтому, чтобы не упустить инициативу, думская оппозиция должна активнее следовать политической конъюнктуре. Ключевая тема, подсказываемая запросами массового сознания, — поиски “внутреннего врага”. Не нужно отказываться от эксплуатации популярных среди обывателей слухов и легенд, дискредитирующих царскую власть. Как настаивал Милюков при выработке стратегии блока, основной акцент должен делаться на патриотической риторике, на разоблачении “темных сил”: “Сосредоточить напор на Штюрмере (председатель Совета министров и министр иностранных дел. — И. А.)”, упоминая, разумеется, и одиозного военного министра Сухомлинова. “Красная нить — наш патриотизм: они не могут довести [войну] до конца”, — формулировал Милюков15.

Речь Павла Николаевича 1 ноября предопределила стиль большинства оппозиционных выступлений в последующие месяцы, вплоть до Февраля 1917-го. Отталкиваясь от циркулирующих в обществе слухов о влиянии “темных сил” и намерениях “камарильи” заключить “сепаратный мир” с Германией ради предотвращения революции, Милюков неоднократно повторял риторический вопрос: “Что это, глупость или измена?” Помимо Штюрмера, оказавшегося главной мишенью критики, в связи с темой “немецкого засилья” и порочной дворцовой камарильи упоминалась (под прикрытием газетной цитаты на немецком языке) императрица Александра Федоровна. Выступление Милюкова вызвало колоссальный резонанс. “Эти слова (“глупость или измена?” — И. А.) били как молотом по голове, ибо они формулировали как раз то страшное, что всех мучило, — вспоминал кадет В. А. Оболенский. — Я возвращался с этого заседания Думы с чувством одержанной победы. Беспощадные слова, сказанные откровенно, перед всей Россией, восприняли как смертельно-опасное оружие, вонзенное в самое сердце врага”16. Сразу после выступления, на совещании кадетской фракции, Милюкову устроили овацию, выразив “горячую признательность за его блестящую речь”: “Благодарим и гордимся!”

Позже Милюков, как и другие лидеры оппозиции, признавал отсутствие надежных доказательств “разоблачений”. Он отмечал, что и сам не имел однозначного ответа на вопрос о “глупости или измене”, но “аудитория решительно поддержала своим одобрением второе толкование — даже там, где сам я не был в нем вполне уверен” (445). В показаниях Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства Милюков говорил, что практически единственной основой для его речи были настроения в политических и дипломатических кругах союзных стран, где внешнеполитическая деятельность Штюрмера производила “удручающее” впечатление. Лидер кадетов столкнулся с этим летом 1916 года, во время визита в Европу в составе парламентской делегации17.

Под воздействием думской “бури и натиска” Николай II отправил в отставку Штюрмера, но принципиальных изменений политического курса не произошло, конфликт между властью и общественными силами оставался столь же острым. Многие политики, в том числе кадеты, затем будут упрекать Милюкова за то, что он увлекся опасной игрой, не просчитывая, как дискредитация власти (в том числе Верховной) отразится на “возбуждении” населения, на его готовности к революционным выступлениям. На вопрос: “Отдаете ли вы себе отчет, что это начало революции?” — Павел Николаевич отвечал: “Только в вашем пессимистичном воображении. До этого еще далеко”18. Известный историк и участник событий Февраля 1917 года С. П. Мельгунов, реконструируя впоследствии психологические мотивы поведения Милюкова, полагал, что лидер кадетов “был в действительности очень далеко от мысли о возможности близкой революции. Угроза “революции” для него была только средством воздействия на власти и отчасти на своих единомышленников, которые, по выражению информаторов Деп<артамента> Полиции, испытывали непомерный страх перед революцией”19.

Выдвинутый революцией

Ранним утром 27 февраля 1917 года Павел Николаевич был разбужен швейцаром — в казармах Волынского полка, напротив дома, где тогда жили Милюковы (Бассейная ул., 60, угол с Парадным переулком), происходит что-то странное. Выглянув с балкона, Милюков увидел выбегающих из казармы волынцев. Простившись с взволнованной Анной Сергеевной, Милюков тотчас отправился пешком в Таврический дворец — на улицах уже начиналась стрельба…

Указ о роспуске Думы был объявлен, но депутаты не разошлись, собравшись на “частное совещание”. Милюков предлагал подождать прояснения ситуации, а пока создать Временный комитет членов Думы “для восстановления порядка и для сношений с лицами и учреждениями” во главе с М. В. Родзянко. Только ночью председатель Думы согласился объявить о взятии власти Временным комитетом.

В первые дни революции Милюкову, как и другим думским лидерам, приходилось много выступать на публике, перед толпами солдат, рабочих, просто активных обывателей. Обычно рациональный и “академичный” в речах, Милюков, оказываясь перед экзальтированной аудиторией, прибегал к далеко не профессорским ораторским приемам “уговаривания”. Стремясь расположить к себе слушателей, он ставил вопросы, подразумевающие положительные ответы-заклинания. Выступая 28 февраля в Екатерининском зале перед лейб-гренадерами, Милюков призывал: “Помните, единственное условие нашей силы — наша организованность. Только вместе с офицерами вы будете сильны. Неорганизованная толпа силы не представляет... Помните, что враг не дремлет и готовится стереть нас с вами с лица земли (Возгласы: “Не будет этого”). “Так этого не будет?” — “Не будет!” — раздается единодушный ответ военных”20.

Но гораздо более значимой была закулисная сторона деятельности Милюкова, касающаяся организации новой власти. От имени думского комитета он вел переговоры с контактной комиссией Исполкома Петроградского Совета о создании Временного правительства и его программе. В процессе изнурительного политического торга он стремился, чтобы на переходный период, до созыва Учредительного собрания, были созданы все условия для проведения Временным правительством умеренной, либерально-демократической политики, отвечающей “общенациональному”, “надклассовому” смыслу революции.

Милюков был движущей силой интриги против М. В. Родзянко. Павел Николаевич, как и большинство лидеров блока, выступал против формальной связи правительства с Думой “третьего июня”, которая уже “была тенью своего прошлого” и не могла считаться “фактором сложившегося положения”. Фигура казавшегося чрезмерно “правым” октябриста Родзянко явно не вписывалась в компромисс с Исполкомом Петроградского Совета о формировании Временного правительства. Сказывалась здесь и напряженность личных взаимоотношений Родзянко и Милюкова, негласная борьба за лидерство над парламентской оппозицией. Милюков и ряд влиятельных деятелей думского комитета делали ставку на руководителя Земско-Городского союза князя Г. Е. Львова (впоследствии возникнут серьезные сомнения в правльности такого решения).

За исключением трудовика А. Ф. Керенского, Временное правительство состояло из политиков-либералов, доминировали кадеты. Как и предполагалось, Павел Николаевич стал министром иностранных дел. Днем 2 марта в Екатерининском зале Таврического дворца Милюков объявил об образовании правительства. То, что еще не был получен акт об отречении Николая II, не смущало лидеров демократического правительства, берущих на себя “всю полноту власти” (как исполнительной, так и законодательной). Обосновывая легитимность новых руководителей страны, Милюков нашел эффектный, в духе текущего момента ответ на вопрос “Кто вас выбрал?”: “Я мог прочесть в ответ целую диссертацию. Я ответил: “Нас выбрала русская революция!” Эта простая ссылка на исторический процесс, приведший нас к власти, закрыла рот самым радикальным оппонентам. На нее потом и ссылались как на канонический источник нашей власти” (465).

Но, видя разгул революционной стихии в Петрограде, Милюков настаивал на сохранении монархии (разумеется, конституционной) — мол, населению необходима традиционная форма “исторической власти”. 3 марта, на совещании деятелей думского комитета и членов Временного правительства, состоявшемся на квартире князя М. С. Путятина, только Милюков и лидер октябристов

А. И. Гучков возражали против отказа великого князя Михаила Александровича от престола. Лидер кадетов буквально умолял брата Николая II принять престол, убеждал коллег, что правительство без опоры на привычный символ власти “окажется утлой ладьей, которая потонет в океане народных волнений” и не доживет до Учредительного собрания. Павел Николаевич призывал действовать, срочно отправиться в Москву, где анархия еще не охватила армию, найти надежную вооруженную силу и, объявив о восшествии на престол Михаила, попытаться навести порядок. Милюкову как убежденному стороннику конституционной монархии, которая даже в условиях Февраля казалась ему самой надежной гарантией политической стабильности, обеспечения свобод и либеральных реформ, было трудно отказываться от “единственно верной” схемы. К тому же, по меткому выражению М. А. Алданова, в тот момент в “военно-политическом уравнении все величины были неизвестными”21. Да и спустя годы нельзя дать однозначный ответ: помогло бы формальное сохранение монархии остановить политическую радикализацию масс и создать твердую власть или, напротив, разбудило бы еще более разрушительную стихию.

Дипломатия против политики

Как бы то ни было, но Милюков, пригрозивший было отказом от вступления во Временное правительство, смирился с позицией подавляющего большинства кадетских лидеров: “Все они убеждали меня, что в такую минуту я просто не имею права уходить и лишать правительство той доли авторитета, которая связана с занятой мной позицией. Широкие круги просто не поймут этого. Я уже и сам чувствовал, что отказ невозможен” (469). Милюков возглавил Министерство иностранных дел, что в любом случае было для него триумфом, к которому он шел всю жизнь.

Получив портфель руководителя российского внешнеполитического ведомства, Милюков чувствовал себя уверенно, резонно полагая, что профессионально уже давно готов к этой работе. Милюков не без удовольствия отмечал, что “был единственным министром, которому не пришлось учиться на лету и который сел на свое кресло в министерском кабинете на Дворцовой площади как полный хозяин своего дела”. Он “ценил заведенную машину с точки зрения техники и традиции”, и кадровые перестановки в МИДе были минимальны (480). Бывший оппозиционер не планировал принципиальных изменений во внешнеполитическом курсе: “Я исходил из мысли, что у нас нет царской дипломатии и дипломатии Временного правительства; у нас есть дипломатия союзническая”. У нового министра иностранных дел были все основания полагать, что в умеренных общественных кругах России и в правительственных сферах стран-союзников он вызывает доверие, и его воспринимают как “знак того, что Россия не изменит обязательствам, которые она заключила, и целям, которые она себе поставила”22.

По стилю поведения и настроениям, демонстрируемым на публике, Милюков сполна соответствовал атмосфере “медового месяца революции”, всеобщего “Праздника Свободы”. “Редко приходилось наблюдать такое ликующее настроение, какое переживал в эти дни Павел Николаевич, — вспоминал вице-директор I департамента МИДа В. Б. Лопухин. — Осуществилась давнишняя его мечта. Он — облеченный доверием народа, авторитетнейший в глазах народа, каким мнил себя в ту пору Милюков, руководитель внешней политики России... Искрящиеся восторгом глаза. Не сходящая с уст радостная улыбка. Сипота заглушает речь. Улавливаются лишь отдельные отрывистые возгласы: └Бескровный переворот. Бурный поток стихийного народного подъема. Входит в спокойное русло. Лишь не стать ему поперек течения. Держаться берегов. Направлять. Не давать вылиться из русла. Перспективы самые радостные!””23.

В качестве министра иностранных дел Милюков сразу столкнулся с неразрешимым противоречием — между официальной трактовкой демократической властью нового смысла и задач участия России в войне и реальными настроениями масс. Февральский переворот идеологически обосновывался элитой как “акт национальной самозащиты”, как “народно-русская” революция, стихийный протест против “изменнического” царизма, ведущего страну к разгрому и порабощению “кайзеровской Германией”. Преувеличивая степень “патриотизма” населения, внушая и себе, и обществу иллюзию о готовности “граждан Свободной России” бороться с внешним противником до победного конца, деятели Временного правительства рассчитывали вызвать в массах прилив энтузиазма, поднять боевой дух армии. Милюков — один из наиболее рьяных проповедников подобной идеологии. Как нарушение союзнических обязательств он гневно отметал любые мысли о том, что России нужно попытаться ускорить заключение мира, поскольку она просто не способна продолжать войну. Для Павла Николаевича был неприемлем отказ (хотя бы только на словах!) от прежних договоренностей о послевоенных геополитических интересах России. Милюков был намерен любой ценой обеспечить выполнение “секретных договоров” (прежде всего это касалось получения Россией Константинополя и контроля над проливами Босфор и Дарданеллы).

Считавшийся сторонником политических компромиссов, Милюков был непримирим в вопросах международных отношений и российского внешнеполитического курса. И не случайно впоследствии многие политики будут приводить это как свидетельство “догматичности”, “доктринерства”, “упрямства” лидера кадетов, неспособности быть “реальным политиком”, трезво оценивающим ситуацию. Даже военный и морской министр Гучков (гораздо более правый по своим взглядам) указывал на отсутствие у Милюкова понимания сложившейся ситуации: русская армия не может далее вести войну. “Милюков более толстокожий, и впечатления у него были иные, чем у меня”, — отмечал Гучков; кроме того, Павел Николаевич имел дело “с полными радужных надежд дипломатами”, а не “с бунтующими солдатами”24.

Лидер кадетов очутился в положении, когда он должен лавировать, примиряя собственные представления о внешней политике с решением дипломатических задач и, главное, с необходимостью учитывать непростую внутриполитическую конъюнктуру. Союзники в лице руководителей дипломатических миссий настаивали, чтобы Временное правительство однозначно заявило о намерении России выполнять все союзнические обязательства. В свою очередь, руководители Петросовета требовали, чтобы правительство в специальной, для “внутреннего употребления”, декларации четко сказало об отказе от “империалистических стремлений” и готовности безотлагательно предпринять шаги по достижению всеобщего мира. Они утверждали, что такое заявление поднимет боевой дух “революционной армии” и хоть как-то удержит ее от разложения. Интересно, что с аналогичных позиций пытались скорректировать внешнеполитический курс Милюкова и его коллеги по правительству. Наиболее активным критиком Милюкова был “заложник демократии”

А. Ф. Керенский, которого неизменно поддерживали М. И. Терещенко,

Н. В. Некрасов, А. И. Коновалов (связанные с ним масонскими узами). Более того, вскоре к интригам против Милюкова подключились союзники — особенно британский посол Джордж Бьюкенен. Он делал ставку на Керенского и Терещенко — первый рассматривался как будущий военный министр, второй — как глава МИДа. В отличие от непопулярного в народных массах Милюкова, они, казалось, имели больше возможностей удержать Россию от выхода из войны, увлечь армию идеями “революционного оборончества”, восстановить дисциплину. При этом молчаливо подразумевалось: если Россия под давлением внутриполитических обстоятельств откажется от “империалистических” требований, то союзники, разумеется, не будут этому противиться.

28 марта было опубликовано составленное Милюковым и утвержденное правительством и контактной комиссией Исполкома Петросовета “Заявление о целях войны”. Декларация предназначалась для граждан России — попытки придать ей характер дипломатического акта Милюков решительно пресек. Требуемая “революционной демократией” формула “без аннексий и контрибуций” заменялась в тексте эвфемизмами, которые могли толковаться по-разному. Правительство провозглашало: “Предоставляя воле народа (то есть Учредительному собранию. — И. А.) в тесном единении с союзниками окончательно разрешить все вопросы, связанные с мировой войной и с ее окончанием, Временное правительство считает своим правом и долгом ныне же заявить, что цель свободной России — не господство над другими народами, не отнятие у них их национального достояния, не насильственный захват чужих территорий, но утверждение прочного мира на основе самоопределения народов. Русский народ не добивается усиления внешней мощи своей за счет других народов, как не ставит своей целью ничьего порабощения и унижения”. К радости Милюкова, в текст удалось включить слова о том, что “русский народ не допустит, чтобы родина его вышла из великой борьбы униженной, подорванной в своих жизненных силах”. Говорилось также о намерении правительства “ограждать права нашей родины, при полном соблюдении обязательств, принятых в отношении наших союзников”. За последней формулировкой можно было понимать и соблюдение условий пресловутых “секретных договоров”.

Толчком к отставке Милюкова стала публикация ноты Временного правительства к союзникам, по сути повторявшей “Заявление…” от 28 марта. Уличные беспорядки, спровоцированные большевиками 20—21 апреля, стали удобным аргументом как для лидеров Исполкома Петроградского Совета, так и для большинства министров: фигура Милюкова непопулярна в массах из-за его бескомпромиссности по вопросу о “войне до победного конца”, и он должен уйти в отставку. Предложение занять пост министра просвещения Милюков отверг с возмущением. Он выступил и против идеи создания коалиционного правительства, убеждая премьера Г. Е. Львова в необходимости разрыва с Советом и принятия суровых мер по наведению порядка и, в частности, борьбе

с большевиками.

В принципе Милюков с самого начала “не считал своего положения прочным” и был психологически готов к отставке. Наверное, не случайно Павел Николаевич отказался переезжать в роскошную квартиру министра иностранных дел в здании министерства, как это было заведено у его предшественников. Когда приходилось допоздна оставаться в министерстве, он ночевал в маленькой комнатке для служащих, куда распорядился поставить кровать. При Милюкове в министерстве почти не устраивались приемы. Разве что вскоре после Февральской революции, в Страстную пятницу, коллеги по кадетской партии пришли поприветствовать Милюкова, а заодно отметить Пасху (кстати, Павел Николаевич всегда был человеком нерелигиозным и не имел привычки ходить в церковь). А. В. Тырковой-Вильямс запомнилась неожиданная просьба, с которой Анна Сергеевна обратилась ко всем приглашенным. “Только знаете, — прибавила она извиняясь, — сейчас так трудно достать провизию, что нам приходится просить гостей принести кто что может”. Своеобразное впечатление производило праздничное застолье: “Накрыт стол был чудесно: фарфор, стекло, серебро — все по-министерски. И несколько живописных статуеобразных лакеев в ярких ливреях стояли вдоль стен, как живые напоминания о пышности минувшего режима. На их невозмутимых лицах не промелькнуло ни тени удивления или насмешки, когда мы стали, шурша жирными бумажками, разворачивать наши пакетики и беспорядочно раскладывать их по тарелкам. Анна Сергеевна суетилась, бегала вокруг стола, подставляла тарелки. Было похоже на студенческую пирушку, а не на министерское разговенье”25. Сходную картину представлял и единственный “дипломатический” обед 1 мая, накануне отставки Милюкова, — поводом был отъезд из России посла Франции Мориса Палеолога. По свидетельству Павла Николаевича, “общее настроение было похоронное” (501).

Долгое осмысление

Покинув Временное правительство, Милюков ничуть не умерил политической активности. Главный вопрос — о продолжении участия в войне России — Милюков все более жестко ставил во взаимосвязь с проблемой подавления анархии и пресечения деятельности большевиков. Милюков неутомимо разоблачал происки внешних и внутренних врагов. Он утверждал, что “выгодная для Германии формула” — “мир без аннексий и контрибуций” — завезена из Берлина через Швейцарию. Враги России “заблаговременно заготовили против нас духовную отраву и отравителей и доставили то и другое”. Для Милюкова большевики — “люди, заведомо находящиеся на службе у Германии”. Он призывает всеми силами прекратить “дьявольски умелую пропаганду наших врагов”, которая попадает на такую чрезвычайно благоприятную почву, как “смертельная усталось” солдатских масс26. В своих разоблачениях “немецкой интриги” Милюков утверждал, что “германские деньги” способствовали удалению его самого и А. И. Гучкова из первого состава Временного правительства27. Заметим, что и в массовой пропагандистской литературе подчас проводились характерные ассоциации. Милюков в Думе “обличал измену Штюрмера и преступность Протопопова”, и “за это Царское Правительство хотело судить Милюкова”, а в апреле 1917 года Милюкову пришлось уйти в отставку из-за происков “большевиков-ленинцев и интернационалистов”, то есть “немецких агентов”28.

Летом 1917 года, наблюдая усиление большевизма, безудержный рост разложения в армии и тылу, бессилие коалиционного Временного правительства и считая неудачи на фронте следствием всего этого, Милюков включается в поиск путей установления “твердой власти”. Как и многие политики-либералы, умеренные общественные деятели, представители деловых кругов, он связывает надежды с фигурой генерала Л. Г. Корнилова. Милюков поддержал предлагаемую Корниловым программу наведения порядка, о чем прямо заявил

14 августа на Государственном совещании в Москве. И тогда, и в последующем, анализируя события русской революции, Милюков был убежден, что существовала только одна альтернатива — Корнилов или Ленин. В то же время, встречаясь с Корниловым, лидер кадетов убеждал его в недопустимости разрыва с Керенским. Контрреволюцию как отрицание либерально-демократических завоеваний Февраля 1917-го лидер кадетов однозначно отвергал.

27 августа, когда Керенский неожиданно объявил о мятеже Корнилова и назвал его государственным изменником, Милюков попытался выступить посредником, предлагал Александру Федоровичу содействие в урегулировании “недоразумения”, выражал готовность поехать для этого в Ставку.

Но в итоге сам Милюков был фактически выслан из Петрограда — в Крым!

30 августа Керенскому принесли текст передовицы Милюкова, снятой из верставшегося номера “Речи” типографскими рабочими, — в ней Павел Николаевич недвусмысленно высказывался в поддержку Корнилова. Керенский был взбешен и, вызвав к себе наиболее влиятельных в партии кадетов В. Д. Набокова и М. М. Винавера, предложил им “деликатную миссию” — убедить Милюкова временно уехать за границу или в Крым. Керенский объяснял, что собирается сформировать новое правительство с участием кадетов, но опасается, что фигура Милюкова, продолжающего активно заниматься политикой, вызовет в массах негативное отношение ко всей “комбинации”. “Я отдавал себе отчет, что все поступки лидера кадетов Милюкова, каждая статья, которую он написал, каждая речь, которую он произнес, вызовут новую волну возмущения, как это уже было в марте и апреле”, — вспоминал Керенский29.

Приход к власти большевиков Милюков воспринял как почти что случайный эпизод и считал, что долго они не продержатся. В дни Октябрьского переворота Павел Николаевич уезжает из Петрограда в Москву, где включается в организацию антибольшевистских сил. Не дожидаясь открытия Учредительного собрания, членом которого он был избран, Милюков отправляется на Дон, в Новочеркасск, и участвует в формировании Добровольческой армии под началом М. В. Алексеева. Цели и принципы белого движения были сформулированы в Декларации Добровольческой армии, написанной Милюковым. Но вскоре он расходится с вождями Добровольческой армии. Неприятие Милюкова вызвали, в частности, попытки Корнилова единолично сформировать управление, не связывая себя поддержкой прибывших на Дон политических деятелей. Павел Николаевич был убежден, что без участия политических партий военные власти не найдут у населения сочувствия. В начале 1918 года, покинув Новочеркасск, он добирается до Киева и совершенно неожиданно вступает в контакт с командованием германских войск. Милюков уверен, что их армия, оккупирующая Украину, — единственная реальная сила, и с ее помощью можно занять Петроград и Москву, свергнуть Советы и создать “всероссийскую национальную власть”. Коллеги по ЦК партии кадетов были потрясены столь радикальной переориентацией своего лидера. Милюков в ответ отказывается от обязанностей председателя ЦК. Впрочем, уже осенью 1918 года, после капитуляции Германии, разногласия потеряли практический смысл.

Очередной тактический поворот Милюкова приходится на конец 1919-го — начало 1920 года. Павел Николаевич разочарован в белом движении и не видит перспектив вооруженной борьбы. Эти настроения находят отражение и в редактируемом им ежемесячном журнале “New Russia”, издававшемся в Лондоне на английском языке. Но и в случае с провозглашением в 1920 году “новой тактики”, в которой большая часть эмиграции усмотрела “примирение с большевизмом”, на Милюкова-политика оказывал огромное влияние Милюков-историк с его способностью к глубокому, трезвому анализу. Подготовив за годы Гражданской войны фундаментальный трехтомный труд “История второй русской революции”, Павел Николаевич по-новому осмыслил многие процессы, определившие характер революции 1917 года и сделавшие закономерной победу большевиков. Важнейшим фактором он называет поведение народных масс, в отношении к которым российская политическая элита (за исключением большевиков, оказавшихся циничными, жестокими, но притом реальными политиками) продемонстрировала полную несостоятельность. Не боясь вступить в диссонанс с идеологическими установками, характерными в целом для эмиграции, Милюков утверждает: революция имела глубинные социальные корни, связанные с историческим прошлым России и предопределяющие теперь ее будущее.

Доклад “Что делать после Крымской катастрофы?”, с которым Милюков выступил в декабре 1920 года, ознаменовал идеологическое оформление “новой тактики”. Фактически Милюков шел на раскол партии, поскольку почти все кадетские лидеры считали его позицию ошибочной (и вскоре им был создан надпартийный Республиканско-демократический союз (объединение)). Отстаивая установки “новой тактики”, Милюков утверждает, что принесенные революцией изменения в социальной и политической системе необратимы. Вооруженная борьба с большевиками невозможна, в первую очередь по причине ее непопулярности у населения, уставшего от кровопролитной гражданской войны, — поэтому ратующие за ее продолжение эмигрантские организации не имеют никаких шансов на поддержку в России. Главная ставка должна делаться на разложение большевистского режима изнутри. Не переоценивая силы оппозиции, сохранившейся в Советской России, Милюков основную надежду возлагал на широкие слои населения — на крестьян-собственников и городскую “мелкую буржуазию”. Введение нэпа представлялось как свидетельство эволюции режима, которая может привести его на путь Термидора. В появлении многомиллионных слоев населения, заинтересованных в “свободной экономической деятельности”, в неотвратимо возникающих “мелочах жизни”, он усматривал возрастающую угрозу для большевистских правителей, пытающихся сохранить диктатуру. Возврат к монархии впредь невозможен. Антикоммунистические силы, рассчитывающие на победу, должны гарантировать сохранение завоеваний революции. Полученная крестьянами земля должна остаться в их распоряжении, надлежит и далее решать “рабочий вопрос”, проводя государственную политику охраны наемного труда, особое внимание следует уделять народному просвещению30. Как показали последующие события, все эти надежды на “внутреннее преодоление большевизма” оказались утопией — демократическая эмиграция вновь недооценила коммунистический режим и его “умение властвовать”.

В начале 20-х годов Милюков подвергался не только нападкам в правой печати, но и угрозам физического насилия со стороны монархистов. Товарищи по партии отмечали, что Милюкову всегда был чужд “рефлекс страха”. К примеру, он отказывался от охраны после первой русской революции, когда черносотенцы устраивали на него охоту, сохранял хладнокровие перед агрессивными толпами и анархиствующей “красой и гордостью” в 1917 году. Тем не менее в первые годы эмиграции Павлу Николаевичу приходилось жить на конспиративных квартирах. О реальности угроз можно судить хотя бы по совершенному на него покушению в зале Берлинской филармонии 28 марта 1922 года, во время выступления с лекцией. Милюков чудом уцелел, но от пуль террористов погиб В. Д. Набоков.

С 1 марта 1921 года по 14 июня 1940 года, то есть до дня вступления в Париж немецких войск, — Милюков являлся главным редактором ежедневной газеты “Последние новости”. Газета была приобретена в собственность группой Милюкова (годом ранее она начала выходить как беспартийное, информационное издание, но не смогло завоевать популярности). С появлением Милюкова у издания оформилось “политическое лицо”, и вскоре “Последние новости” превратились в “большую”, солидную газету европейского уровня. Как свидетельствуют документы бухгалтерии “Последних новостей”, в первое время Милюков вкладывал значительные личные средства в развитие газеты. Либеральные “Последние новости” считались самым читаемым печатным органом эмиграции. В газете публиковались И. А. Бунин, А. М. Ремизов, Б. К. Зайцев,

М. А. Алданов, М. И. Цветаева, В. В. Набоков, З. Н. Гиппиус, А. Н. Бенуа… Как и в “Речи”, каждый номер открывался передовицей Милюкова — они были незаменимым пропагандистским орудием в его политической борьбе.

В эмиграции Милюков продолжал много писать. Заметным явлением стала двухтомная работа “Россия на переломе”, посвященная гражданской войне и начальному периоду большевистского режима. Вернувшись после долгого перерыва к научной деятельности, Милюков основательно переработал “Очерки по истории русской культуры” (первый том “распух” почти в два раза). “Юбилейное” издание “Очерков…” вышло в Париже в 1936 году — спустя 40 лет после публикации первого тома. Множество статей было написано Милюковым для Британской энциклопедии. Вынужденный постоянно думать о зарабатывании денег на жизнь, Павел Николаевич часто выступал с платными лекциями по русской истории во многих странах Европы, в университетах США.

В 1935 году скончалась Анна Сергеевна. Впервые друзья видели Милюкова буквально убитым горем. Но не напрасно и раньше у Павла Николаевича была репутация человека с железной выдержкой и самообладанием (его называли даже “каменным котом”!). Спустя несколько месяцев Милюков женился на Нине Васильевне Лавровой. С “молоденькой миловидной дамой” он познакомился еще в 1912 году на вокзале, ожидая поезд. Мимолетная встреча переросла в продолжавшиеся более двух десятилетий близкие отношения. Объединяло их и общее увлечение музыкой — Лаврова оказалась “прекрасной музыкантшей, обладавшей не только блестящей техникой, но и тонким музыкальным вкусом, развитым серьезной консерваторской школой”. Из своей маленькой, скромно обставленной квартирки Милюков переехал в просторную, ухоженную квартиру на бульваре Монпарнас. Несмотря на внешнюю “буржуазность” нового жилища, он сохранил привычную для себя обстановку кабинета — стены сплошь заставлены книжными полками, кресла завалены грудами газет, на рабочем столе бесчисленные бумаги, рукописи, письма. И здесь же, на краешке стола, Милюков предпочитал наскоро обедать. Бытовая сторона жизни, не слишком волновавшая Павла Николаевича в России, в изгнании играла для него еще меньшую роль — она исчерпывалась сохранением привычного кабинетного микромира.

Оставшись в 1940 году в свободной от немецкой оккупации части Франции, Милюков сначала жил в Виши, затем — в Монпелье, а весной 1941 года переехал в Экс-ле-Бэн — маленький городок на границе со Швейцарией. Павел Николаевич не хотел уезжать в США, куда его приглашали, — он верил в близкую победу над фашистской Германией, мечтал, что сможет вскоре возродить “Последние новости”. Милюков начал писать воспоминания, которые так и не успел завершить. Он внимательно следил за военными действиями на Восточном фронте и желал успеха советским войскам. Огромную радость принесла победа под Сталинградом. Тогда Милюков написал свою последнюю статью — “Правда о большевизме”, в которой прямо заявил о солидарности с советским режимом. Милюков был убежден, что для поколений, сформировавшихся в России уже в условиях послереволюционной действительности, коммунистический режим в полной мере органичен, близок и понятен.

Дон-Аминадо, фельетонист “Последних новостей”, вспоминал о встрече с Милюковым в 1942 году, в дешевеньком номере “Международной гостиницы” в Экс-ле-Бэн:

“Милюков и болел, и умирал, как тургеневский Базаров, любимый его герой.

Никогда не жаловался, ни о чем не просил, никого не затруднял, не тревожил.

— Не откажите в пустяке, согласитесь быть моим душеприказчиком…

Отказываться было нельзя. Нотариус требовал душеприказчика на месте, остальные были в Париже и в Лондоне.

Пришлось согласиться. Павел Николаевич был искренне доволен, благодарил и крепким базаровским рукопожатием подчеркнул свою трогательную признательность.

Встречались мы с ним часто, почти в течение года с лишним, и закат его был высокий, ясный, Олимпийский…

П. Н. сидел в кресле, укутав ноги пледом, и долго смотрел на карту Европы, висевшую напротив, на стене.

Карта была утыкана разноцветными бумажными флажками, точно определявшими линию русского фронта.

— Глядите, наши наступают с двух сторон и продвигаются вперед почти безостановочно…

Глаза его светились каким-то особым необычным блеском.

Он сразу оживлялся и повторял с явным, подчеркнутым удовлетворением:

— Наш фронт… наша армия… наши войска…

В устах этого старого непримиримого ненавистника большевиков слово — наши — приобретало иной, возвышенный смысл.

В самые тяжкие и, казалось, безнадежные моменты он ни на один миг не переставал верить в победу союзников, в победу русского оружия.

До окончательного триумфа он так и не дожил”31.

Павел Николаевич умер 31 марта 1943 года и был похоронен на кладбище

в Экс-ле-Бэн. По окончании войны сын Николай перевез его прах в Париж, где он снова оказался вместе с Анной Сергеевной — в семейном склепе на кладбище Батиньоль.

 

 

1 Милюков П. Н. Воспоминания. М., 1991, с. 37—38. Далее цитаты из этого произведения приводятся с указанием номеров страниц в тексте.

2 Перегудова З. И. Департамент полиции и П. Н. Милюков. // П. Н. Милюков: историк, политик, дипломат. М., 2000, с. 416.

3 Думова Н. Г. П. Н. Милюков. // Политическая история России в партиях и лицах. М., 1993, с. 269—270.

4 Подробнее см.: Эммонс Т. “Запоздалость” или “Своеобразие”? Проблема русского исторического процесса у П. Н. Милюкова. // П. Н. Милюков: историк, политик, дипломат,

с. 33—61; Медушевский А. Н. Неолиберальная концепция конституционных кризисов

в России. // Там же, с. 100—103.

5 Тыркова-Вильямс А. На путях к свободе. Лондон, 2000, с. 408, 412.

6 Маклаков В. А. Первая Государственная дума. Воспоминания современника. 27 апреля — 8 июля 1906 г. М., 2006, с. 9, 15—17.

7 Тыркова-Вильямс А. Указ. соч., с. 409—410.

8 Гессен И. В. П. Н. Милюков как журналист. // П. Н. Милюков: Сборник материалов по чествованию его семидесятилетия. 1859—1929. Париж [1930], с. 195.

9 Государственная Дума. Четвертый Созыв. Стенографические отчеты. Сессия III. Пг., 1915, стб. 51—52.

10 Гессен И. В. В двух веках. Жизненный отчет. // Архив русской революции. Т. 22. Берлин, 1937, с. 328—329.

11 Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. Сессия IV. Пг., 1915, стб. 92.

12 Государственная Дума. Четвертый созыв. Стенографические отчеты. Сессия V. Пг., 1917, стб. 1344.

13 Милюков П. Н. История Второй русской революции. М., 2001, с. 35.

14 РГИА. Ф. 1278. Оп. 5. Д. 446. Л. 269.

15 Прогрессивный блок в 1915—1917 гг. // Красный архив. 1933. Т. 1 (56), с. 83, 90, 106 и др.

16 Оболенский В. А. Моя жизнь, мои современники. Paris, 1988, p. 502.

17 Падение царского режима. Т. VI. М.—Л., 1926, с. 343—345.

18 Гессен И. В. В двух веках… с. 347.

19 Мельгунов С. П. На путях к дворцовому перевороту. (Заговоры перед революцией 1917 г.) Париж, 1979, с. 80.

20 Великие дни Российской Революции. Февраль 27 и 28-го, март 1, 2, 3 и 4-го 1917. Пг., 1917, с. 15.

21 Алданов М. А. Третье марта. // П. Н. Милюков: Сборник материалов… с. 33.

22 Буржуазия и помещики в 1917 году. М.—Л., 1932, с. 9.

23 ОР РНБ. Ф. 1000. Оп. 2. Д. 765. Л. 379.

24 Александр Иванович Гучков рассказывает… М., 1993, с. 63, 107.

25 Тыркова-Вильямс А. В. Из воспоминаний о 1917 годе. // Грани. 1983. № 130, с. 128—129.

26 Милюков П. Н. Почему и зачем мы воюем? Пг., 1917, с. 48—49, 57—58.

27 Милюков П. Н. Россия в плену у Циммервальда. М., 1917, с. 29.

28 См., например: Толковник политических слов и политических деятелей. Пг., 1917,

с. 84—85.

29 Керенский А. Ф. Россия на историческом повороте. // Вопросы истории. 1991. № 7—8, с. 142—143.

30 Милюков П. Н. Три платформы Республиканско-Демократических Объединений. (1922—24 гг.). Paris, 1925, p. 7—50; Подробнее см.: Александров С. А. Лидер российских кадетов

П. Н. Милюков в эмиграции. М., 1996.

31 Дон-Аминадо. Поезд на третьем пути. М., 1991, с. 293—295.