Новейшая литература сохранила и развивает понятие цикла романов - группы произведений, связанных едиными авторскими переживаниями и, возможно, общими героями. Каждый роман может, конечно, существовать сам по себе, но цикл - это все же более широкий контекст и более емкое переживание. Смысловая ткань цикла придает новые, существенные оттенки, которые могут быть неразличимы в отдельном произведении. Значение слов и фраз углубляется. Появляется лишняя ступень лестницы контекста - контекст образа в цикле; в определенном смысле это приближает прозу к наивысшей точке развития литературы - поэзии. Прозаикам пора уже уйти от сюжетности построения, оставив динамику и остроту сюжета замечательному приключенческому жанру и загадочному детективному. Главное - емкость образов в ступенчатом контексте. Не это ли должно стать признаком новейшей литературы - осознание каждого знака, символа, героя в общей схеме философии автора, если таковая стройная система имеется?

Для того чтобы понять отдельное слово, нужен контекст, для того чтобы понять произведение, нужен контекст всего творчества. Такая сознательная и тонкая перекличка с самим собой существует в романах Александра Мелихова. Если эту связь не найти, то не совсем понятно, зачем, например, написана "Чума"? О наркомании сказано и до Мелихова предостаточно, о ней пишут и публицисты, и врачи, и даже сами наркоманы. Так что говорить лишний раз о том, что это прескверно и приносит несчастье окружающим и близким, - по крайней мере, банальность. Сюжет "Чумы" прост. Сначала рассказывается история детства и взросления героя, немного неловкого (его и автор-то называет не Виктор, а - Витя), но тонкого, чувствующего красоту мальчика. "Чума" - это роман, и мы прочитываем прекрасную, искреннюю и чистую историю влюбленности. Аристократически воспитанная девочка, он, прелестный и наивный, - в такой семье вырастает их второй сын - Юрка, читающий и не лишенный, наверное, таланта, но очень поверхностный во всех своих занятиях. Он во власти легкого наслаждения наркомании, настоящей чумы поколения. Казалось бы, читателю достаточно просто пережить эту трагедию, закрыть книгу и забыть о существовании такого писателя, как Мелихов. На самом деле в романе есть фраза, которая, верно прочитанная, заставляет задуматься.

Дело в том, что я начал читать не с той книги. У автора в 2001 году вышли два романа, напечатанные под одной обложкой, - "Нам целый мир чужбина". С выстроенной в них философии и стоит открывать для себя Мелихова в целом и "Чуму" в частности. В этих трех романах последовательно (подчеркнем для себя слова "трех" и "последовательно") он пытается свести воедино: специальный образ мышления человека, особую современную культуру, "М-культуру", и новый тип литературного героя. Идея состоит в том, что любая культура, глобальная ли, локальная ли, строится на воздвижении фантомов - неких субъективных, эмоционально значимых абстракций. И такие мифы (честно говоря, это слово мне нравится больше: миф - все же реальная вещь, просто доведенная до символа) способны увлечь не только одного человека, но целое поколение.

Развитие свое эта мысль - основная мысль, заложенная в романах "Любовь к родному пепелищу", "Любовь к отческим гробам", - находит как раз в "Чуме". И если первые два романа констатируют разрушение важнейших понятий - любви, семьи, долга - то в последнем налицо уже результат: сложившаяся культура, не получившая ничего взамен, кроме самовыражения и личного переживания. Мелихов пишет о новой субкультуре - мастурбационной культуре, "М-культуре": "Все должно служить человеку, и только он ничему не должен служить, и он это быстро просекает: любое усилие ради другого превращается в непосильную обузу". Это общее рассуждение, будем его держать в голове. И тогда оказывается, что "...спокойней от любви оставить голый секс. Но ведь и там хоть на полчаса нужно ублажить и другого - лучше уж перейти на мастурбацию". И очень понятным становится, что "еще проще вколоться - и иметь полный кайф сразу и без хлопот". Эти, чуть ли не первые строки романа "Любовь к родному пепелищу" будут прочитываться в течение всего действия "Чумы".

Но любая новая культура требует расчищенного от обломков старой места.

Мелихову надо разрушить несколько современных фундаментальных фантомов - счастье, семью, любовь. Уточним, что он разрушает современное восприятие этих понятий, поскольку и семья, и любовь в романах все-таки есть. Про счастье он пишет шокирующие слова: "Да кто вам сказал, что мы живем для счастья, какая гнида выдумала это подлое слово, из-за которого мир с каждой минутой уходит все глубже под вселенскую помойку предательств, жестокостей и лжей?.. Думать, что человек живет для счастья, все равно, что верить, будто он ест для удовольствия, а не для того, чтобы не подохнуть с голоду". С фантомом "семья" еще проще: "Все должно служить человеку, а потому и семья, как все, что требует не только брать, но и отдавать, оказалась для человека бесчеловечной ловушкой: свою высшую нужду - сексуальную - неповторимая личность вынуждена справлять там, где все напоминает о самом невыносимом - о долге". С любовью немного сложнее, и понятно почему - для героя она всегда возвышенная и утонченная, хотя Мелихов и пишет: "Запрещено красть деньги <...> - и только на самой соблазнительной халяве - любви, прекрасному настроению без усилий и достижений, - только там вместо запретительного плаката расцветает сияющий павлиний хвост - "Не упусти!". Вступая в эту зону, которую следовало б трижды сделать запретной, ты еще чувствуешь себя возвышенной личностью: как же, ведь любовь всегда права!"

Возможно, читая сейчас эти строки, вы думаете о их бесчеловечности.

Однако герой ненавидит не сами понятия, но их современное наполнение. Думаю, никому не надо объяснять, насколько на закате сексуальной революции оказались подпорченными плоды "любовь" и "семья".

В "Чуме", держа в уме это рассуждение, можно прочесть преинтересную вещь. Вспомним, как Витя представляет себе любовь (точнее, атрибутику любви, которую он почерпнул из журнальных обложек "Юности"): "...держась за руки, идти по песку за садящимся в безбрежные воды огромным солнцем". Нетрудно сравнить его с тем эпизодом романа, когда "проступало огромное солнце, садящееся в конце проспекта... Витя откуда-то издалека-издалека видел их крошечные, взявшиеся за руки фигурки... - неужели сбылось?" Романтическое, чистое (эмоционально значимое) впечатление детства находит себя и в действительном мире взрослого героя. Я думаю, человеку это свойственно - из детства выносить самые нежные и наивные образы (пусть фрейдисты улыбнутся, но Мелихов пишет только о фантомах). Мир детства и взросления интересен автору "Чумы", я бы сказал, - как философу. Детство - особая пора, когда человек может не только создавать прекрасные фантомы, но и верить в них искренне, ценить эти неиспорченные грезы. Ему кажется, что сознание может подчинить себе бытие. (Вернемся к этим терминам, к самой философской теме несколько позже.) Достаточно обратить внимание на поселок имени Бебеля, близ Ленинграда, где Витя вырос: коробками плотненько наставлены блеклые однотипные дома, единственный магазин украшен вычурными орудиями труда (символы плодородия, иллюзия достатка; сейчас завешены безграмотной рекламой). И если сталинская архитектура все же имеет свой, пусть плохой, но стиль, то в сегодняшнем Бебеле ни о какой эстетике речь и не идет. В таком мире все подчинено только пользе. Здесь появляется своя культура, маргинальная и, для человека думающего, пошлая; со временем подобное окружение воспитывает у людей окраин исключительно плоский взгляд на мир. Это ломает и коверкает ребенка (бытие побеждает сознание), если тот не способен искать и находить прекрасное и интересное в обыденных вещах.

Вот, двоюродный брат Юрка (в честь него и назовут сына), обычный обитатель Бебеля, остается на типичном пути человека окраины - опускается, опустошается. Однако он в этом мире герой и заслуженно уважаемая личность, ощущает себя вполне успешным: "человек твердо стоял на ногах" (у него нет нескольких зубов, зато есть лоснящийся спортивный костюм). Наш Витя скучные и однообразные типовые постройки украшает "пампасами" и "Невадой" - заросли лопуха и болото торжественно переименованы в звучные названия

из мифического, недосягаемого мира прочитанных книг. Безыскусная башня во дворе становится для ребят "Замком Иф" со своей невероятной историей и надоедливыми "туарегами". Надуманная красота позволяет уйти от окружающего однообразия и скуки. Выделяет Витя и людей окраин, пока не понимая, но уже чувствуя их откровенную животную пошлость - аллигаторы, бесчувственные, хладнокровные, чье существование сводится лишь к пользе, "явный пример утилитаризма". (Вот оно, воспитание в домах-коробках, квадратных дворах!) И Виктор делает выбор небольшинства. Он старается отгородиться от окружающего мира, сначала стенами "Замка Иф", потом - всю жизнь - собственными конструкциями. Отчасти, впрочем, его воображение - плод чтения популярных журналов. Из "Юности" же, например, почерпнуты и образ любви, и понятие о счастье.

Мелихову нужна очень подробная экспозиция - воспоминания Вити о детстве в "Чуме" или серия воспоминаний об университетских годах в остальных романах. Для того чтобы понимать смысл поведения живых людей и литературных героев, необходимо знать и понимать их культуру - простую, обычную жизнь, повседневные увлечения, их привычки, представления о мире.

Отвлечемся от романа и скажем, что в таком понимании литература становится памятью, непрерывно связанной с историей. (Для меня - читателя современного - некоторые описанные вещи уже превратились в историю. Я вырос в совершенно другом дворе и не могу себе представить школу с кружком радиолюбителей, фокстроты и "чарльс", а тем более обложки журнала "Юность", выражающими идеологию целого поколения.)

Мелихов смотрит на историю с особой точки зрения. Ему удается избежать скуки, хроникальной сухости. Он не только сохраняет внешнее описание, но обогащает его собственными переживаниями, тогда и ткань текста - яркая и насыщенная. Мелихов - прекрасный рассказчик с точным зрением, подмечающий редкое, исключительное и необычное. Поэтому и достаточно затянутые экспозиции к романам (в описанной выше "Чуме" - более сотни страниц) не надоедают назойливостью вводных описаний. Мелихов вступает в роман (не в действие) без промедления: "У Вити не было оснований уж очень обожать свое детство" ("Чума"). "Лапин так и остался рассчитано скучающим брехуном с веселой бесноватинкой в черных глазах и яростной запятой эспаньолки" - начальные строки первой книги, "Любовь к родному пепелищу". И в дальнейшем сюжет развивается очень свободно и легко, как нечто совершенно естественное и неотделимое от внешней реальности читателя. Это важная особенность стиля - уметь писать походя, как будто все персонажи - знакомые читателю поименно люди.

Но будем последовательны и откроем текст "Любви к родному пепелищу", книга соткана из нескольких, разных по времени воспоминаний. Герой идет под жарким солнцем и изнывает от пота. Форма воспоминаний исполнена прекрасно, мысли действительно скачут и тянут одну картину за другой, что вполне естественно для живого человека. К такому стилю привыкнуть легко, а вот следить за вялым сюжетом сложно. Да и не в динамике событий здесь дело. Мелихов нам приводит законченную - и оттого прекрасную - философию. Он показывает модели мышления современного человека. Помимо красот стиля в рассуждениях героя Мелихова полно философских тем. Например, он затрагивает взаимоотношение макро- и микромиров, проблема, которая известна любому образованному человеку. "Нынче начинают с кастрюли, а кончают президентом, вынося в макромир модели микромира, почерпнутые на коммунальной кухне". Теперь следуем кантовскому учению об антиномиях. При выходе за границы применимости понятий (как раз при рассуждениях в терминах микромира о макромире) мы обязательно придем к противоречиям особого рода. Однако, отметим, с героем этого не происходит потому что он рассуждает в терминах "фантомов", которые присущи исключительно макропониманию культуры. Для такого рассказчика не может существовать внешнего наблюдателя. Поэтому у него и нет определенной внешности, лица и имени.

С именем, конечно, все немного тоньше. Наличие или отсутствие имени героя говорит о связи времен. И Мелихов прекрасно это использует, его связь времен целительна. У Вити из "Чумы" нет истории его семьи, даже отец - некое серое обезличенное воспоминание. "Сам-то Виктор не мог бы с твердой уверенностью сказать, каков на самом деле его отец". Совершенно иной род (именно род, а не семья) Анны - сама героиня прекрасно знает свою родословную. "Отец... матери был гардемарин", Анина бабушка - "лучшее меццо-сопрано Мариинки", при этом история семьи связана с историей России и Петербурга. "Гардемарин, принявший революцию... его очень ценил Отто Юльевич Шмидт, но в тридцать седьмом его все равно расстреляли"; "лучшее меццо-сопрано... когда-то на любительском вечере она выступала с Шаляпиным", "и петербургский, и немецкий выговор она освоила в доме своего отца - знаменитого либерального адвоката". "Дед ее матери был один из основателей кадетской партии", "Анна показала ему дом на Кирочной". К этому добавляется история бронзового отца Ани. Семья с корнями, с целой системой устоявшихся традиций, с уютом домашнего очага. Этот мир с эрмитажной мебелью, дорогими чайными сервизами и бесценным буфетом редкого дерева, мир, лишенный внутренних противоречий, принимает Витю. Конечно, у него просто голова шла кругом! "Витя изнывал от благодарности и счастья". В таком мире существует связь времен, в семье же Виктора нет понятия о роде, связь времен нарушена еще и тем, что у героя нет фамилии. (Так и хочется провести параллель с уже известным литературным героем. Набоков весь роман подбирает Лужину имя.)

Контекст - это значимое окружение слова, фразы, благодаря которому смысл этой отдельной фразы становится не только понятным, но и значительным. Мелихов прекрасно выстраивает контекстную структуру. Условно разделим "Чуму" на две части - историческую и трагическую. Историческая имеет замечательные символы, имеющие смысл в контексте эпохи, - тот же журнал "Юность". Литературный, уже более обширный контекст, - книги, что читает Витя (Сартр, Хемингуэй). Слово "аллигатор" пробегает три ступени лестницы контекста - общесловарный (понятно), условно-словарный (равнодушное, хладнокровное животное) и контекст данного произведения (люди окраин). А теперь посмотрим с этой точки зрения на трагическую часть. Держа в голове мысли, изложенные в первых романах цикла, прочтем, что говорит Юрка, уже наркоман, сидя на тель-авивском, пляже: "Играть не во что стало... теперь все пошло всерьез - и такая тоска!.." (Фраза вбирает в себя идеологический контекст цикла.) Вот именно - играть стало не во что! Эта "драк-калче" не имеет в своем арсенале ни одного мифа, нет веры в какие-либо яркие иллюзии. Для этой субкультуры существует лишь удовольствие, точнее, простейшее из удовольствий - эйфория. Это опасное наслаждение, потому что оно приходит не от успеха, просто в результате химической реакции, дарующей само ощущение. Опасно то, что это не откровенная физиологичность животных, это не "аллигаторы", о которых говорил Витя. Природа этой культуры - не созидание (как бы это наивно ни звучало), а только удовольствие от эмоции. Это новый для литературы герой. Он не просто плюет на любую форму созидания, но и возвышается (пусть лишь в собственных глазах) через это презрение. Человек такой культуры лишен мифа и веры в миф. Такая форма философии существования особенно трагична, если верить Мелихову и его фантомам как культурным основополагающим явлениям.

Кстати, слово "чума" поднимается гораздо выше по лестнице контекста. Помимо общеязыковой группы есть и более глубокие художественные контексты. Причем это уже система эстетического восприятия. Восприятие в смысле литературного направления, контекст данного автора и высшая точка - слово в контексте произведения. Чума для Мелихова - прежде всего пожирание фантомов, заразная болезнь культуры.

В новом романе, "Красный Сион", Мелихов пишет уже не о фантомах, но об утопии. В тексте мельком проходит фраза "фантомные боли", и если вдуматься, то обращает на себя внимание следующее: фантомная боль, боль от ранее существовавшего органа. Существовавшего! Однако в романе речь идет

об исключительно вымышленном мире - чарующая иллюзия о Биробиджане. О нем думали, о нем мечтали, им грезили герои. "Для человека нет ничего драгоценней иллюзий", даже если это чистый вымысел. В романе Мелихов пользуется уже опробованным приемом - иллюзия рождается из газетных вырезок, вообще говоря, написанных посредственным языком пропагандистских штампов и потому понятных простому сапожнику Берлу. Коллективные фантомы и мифы предельно упрощены до понятного серого уровня. Человек может полюбить только понятную ему сказку. Образ волшебной страны Биробиджан создается, вообще говоря, из ничего, он домысливается и становится чистой фантазией. Фантазией со всеми присущими ей штампами - "люди живут одной семьей, но каждый в отдельной комнате. В одной комнате говорят по-русски, в другой - по-еврейски, в третьей по-татарски... Кому нравится жить среди евреев, говорить по-еврейски, петь еврейские песни - пожалуйста." Все счастливы, дружат, заняты своим любимым делом. Заманчивый мир, заманчивая иллюзия, ничего под собой не имеющая. Фантомы не существуют в реальности, но движут человечеством. "Ни один народ на свете не заслуживает любви, любить можно только сказку о народе, и каждый народ способен любить исключительно собственную сказку, а чужие лишь до тех пор пока они не мешают восхищаться своей, ибо отказаться от своей сказки для всякого народа означало бы исчезнуть (курсив мой. - М. Б.)".

Немолодым и именитым писателем герой приезжает на советскую землю обетованную и видит обыкновенное захолустье, провинциальное и типовое.

Здесь же затрагивается идея, заложенная в "Чуме". - человека делает окружение, среда. Можно, разумеется, спорить, что все главные герои вырастают в условиях чудовищных и бесчеловечных, что их создает именно сопротивление среде. Однако надо поставить союз "но". "Вот как можно в зародыше придушить певца - окружить его третьесортными образцами и он никогда не создаст собственной сказки. Под тысячетонным давлением ординарности с годами плющились даже гении..." Именно наличие собственной сказки спасает человека и делает его человеком разумным, у всех главных героев были собственные фантомы и сказки, мечты и иллюзии, в которые верили и ими жили (ради них). У человека должна существовать "вера в то, что он чем-то отличается от переполняющего мир нагромождения неодушевленных предметов, что он создан для чего-то более высокого, нежели битва за пропитание...". И чем больше таких фантомов, тем богаче оказывается человек.

Мелихов свою мысль о том, что "на свете нет ничего драгоценнее иллюзий" и что "и человек, и народ могут жить лишь до тех пор, пока верят в какую-то сказку", "любить можно только сказку", проводит через все свои романы, и каждый раз он рассмотривает под разными углами. Все одинаково иллюзорно, однако только этим и живет человечество. Все стороны складываются в единый многогранник философии именно благодаря контекстному построению цикла.

Поднимаясь по лестнице контекстов вверх, от общего словарного к очень условному, смыслы слов не только меняются, обогащаются (что естественно для творчества), но и накапливаются. Только так, используя по возможности все ступени, можно сказать как можно больше, как можно шире и одновременно глубже. Так можно в пределах одной фразы провести читателя по нескольким романам, нескольким смыслам к одной-единственной мысли. Признаю, что такой рассредоточенный в нескольких текстах фокус сложен в исполнении, но в этом-то и чудо литературы.