* * *

Последняя бутылка пива.
И утренние облака
плывут, белея, от залива...
- Ну все, пока.

Пока!.. - Неприбранное лето
вокруг; и улица - темна...
Волну пленительного света
сменяет мутная волна

в сознании... Как зарисовки -
дома и сквер - в карандаше
простом... Испачканы кроссовки;
светло в душе,

светло в душе, невероятно.
Водила щурится хитро
на деньги... Все светлее пятна!..
- Там, возле парка, где метро... 

Очнешься в собственном подъезде
с глубокой ссадиной на лбу, -
башка цела, часы на месте,
и только страшно, как в гробу.

* * *

С Лермонтовым - прогуляться,
Фета - попросить читать,
Тютчева - слегка стесняться,
при Полонском - не смолчать;

с Анненским - об одиноком,
с Майковым - о том, о сем,
о печальном в мире - с Блоком,
с Маяковским - обо всем;

о молчанье - с Каролиной,
с Вагиновым - про альбом,
с милой, нервною Мариной -
о просторе голубом;

с Кузминым - шутить, но в меру,
с Пастернаком - о себе,
офицеру-кавалеру -
два вопроса о стрельбе;

с Мандельштамом, с Мандельштамом -
спорить жарко и до слез,
с Заболоцким - не о главном,
а с Введенским - не всерьез;

с Кушнером - само собою -
о прекрасной ерунде...
И с одной, одной тобою -
о деньгах и о еде!

НЕОРОМАНТИЗМ

Под Москвой убить себя на "волге",
на кулак наматывать кишки,
или, сидя в кухне без футболки,
написать какие-то стишки -

все равно. И ничего не значит,
ничего не значит... Все равно.
Мальчик умер. Девочка заплачет
и положит книжку на окно,

ну - поставит где-нибудь на полку
(занималась красная заря...).
Лучше уж про кухню и футболку -
про себя, короче говоря.

Так честнее. А признанья эти -
тоже грубость, глупость и шантаж.
Фонари погаснут на рассвете,
и затихнет нежный карандаш.

Так жилось, так пелось, так писалось,
так ходилось-ездилось за край...
В рифму тут - "осталось" и "усталость",
ну и пусть, и ладно, и пускай.

Ничего, что что-то там на что-то
очень уж похоже, не грусти.
Тает ночь. Закончена работа.
Ну и - разумеется - прости.

* * *

В девятнадцатом веке, мне кажется,
с ощущеньем особенных прав
умирали, - придя покуражиться,
перетрусить, но все же отважиться -
уходили, во тьме просияв.

Веневитинов, Лермонтов, прочие -
хороши, хороши, хороши,
молодые, почти что порочные
и язвительные, и неточные,
с половинкой усталой души,

с декабристскою детской угрозою,
с пистолетом в холодных руках
уходили, с упрямством и позою,
и с письмом уходили, и с розою -
и прощались на двух языках.

...И грущу я, в автобус с пакетами
вслед за тем, кто пришел налегке,
забираясь, с небрежно одетыми,
с некрасивыми, злыми, отпетыми,
теплый чирик сжимая в руке...

* * *

Сорвется маленькая птица
из-под заснеженной стрехи,
звезда мигнет и раздвоится...
- А что, нормальные стихи.

Где ложь? По-моему, здесь нету.
И птицы, правда, никакой...
Бывало, гасишь сигарету,
тетрадь нагрета под рукой, 

и - ничего. Сидишь в печали,
сидишь один. Блестит звезда.
Да я уж все сказал в начале...
И никогда мы... никогда...