Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2005, 5

Стихи


* * *

Дед прошел до Берлина войну
у мартеновской топки в Сибири,
без оркестра вернулся в страну,
где победные марши трубили.
В новый век производственных льгот
вышел улицей Кто-то-там-града
и катал на плечах каждый год
мою маму во время парада.

Все, что было по справкам потом,
как и то, что действительно было,
лишь тире, через время понтон.
Не спасло, но убить не убило.

Лишь игрушечный полк прочесал
кабинет с нежилым интерьером,
где гнездилась кукушка в часах
и, разбужен соседским терьером,
по инерции вздрагивал дед,
опустивший газетные складки
и уснувший, как был, нераздет,
своим старческим сном без оглядки.

* * *

Просыпается страх, и глаза велики
у глядящего страху в глаза.
Линзой зренье для четкости заволоки;
линзы нет, подойдет и слеза.

Обращаем утекшую воду в вину,
а карманную мелочь - в вино.
"Я один и тебя оставляю одну,
это значит: с тобой мы - одно", -

добормочет шарманка в вокзальном тепле.
В мыльной пьесе ружье довисит.
Видишь, как провожающих много в толпе,
знать, встречающих тут дефицит.

Знать, не время встречать, дежа-вю начинать,
а пора, до развилки дожив,
как бутылку письмом, будний день начинять
длинным перечнем станций чужих.

* * *

По пустырю в основе всех основ
пройду, текущей жизни не тревожа.
Тем, кто ложится спать, - счастливых снов;
тем, кто проснулся и встает, - того же;
тем, кто причислен к спящим, но не спит;
кто сотворен Всевышним, но в пробирке;
кто надевает по утрам носки
(один - махровый, а другой - без дырки)
и в зеркало глядится заодно
(в том плане, что слаба на лица память),
но там, где было зеркало, - окно,
в котором должен снег идти и падать;
в котором снег идет, вкрапляясь в фон
с часовней над доминиканским гетто,
и падает на колокол, но звон
не слышится, душа моя, нигде-то...

* * *

На ветру сутулится кипарис
в уголке зеленой, как змий, страны.
На неглавной улице гитарист
стряхивает музыку со струны.

Тут трактир с кофейней и к морю спуск,
фауны и флоры диапазон;
снижены все цены и город пуст,
потому что пляжный закрыт сезон.




Как сказал один, обращаясь в тишь,
жизнь на суше с жизнью морской -
		                                         одно:
пока не потонешь, не ощутишь
под ногами почвы. Не встать на дно.

И спасатель с берега не зовет
там, где, эволюции вопреки,
превращаясь в точку, пловец плывет
за буйки сигнальные, за буйки.
* * *

Безработный ли N., много евший в своих стихах,
написавший много про борщ, заливную рыбу,
беззаботный ли M., челку вскинувший впопыхах,
наводя марафет к поэтическому порыву,

или кто-то еще из прошлого, если сейчас
навести о них справки, порыться в архивных завалах,
обнаружится казус: никто никуда не исчез,
просто-напросто их никогда не существовало.

Просто длилась зима; в одной из снежных пустынь
буксовало такси; что-то, как готтентот, щелкал счетчик.
Пересели в автобус и дальше - маршрутом простым
от окраин до самого моря светящихся точек.

Взгляда не отрывая, глядеть в этот свет-перманент,
этот снег за стеклом в день, когда тебя больше не станет.
В том и фишка, что кажется, можно отсрочить момент,
если только заранее четко его представить.

Остановка такая-то. Мерзнет в ларьке продавец.
Подкрепляется N., стильный M. поправляет прическу.
Снег идет все сильней, и скрыться нельзя под навес.
Отраженье к стеклу прилипает. Видится четко.

Версия для печати