Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2005, 3

Х3 ДМДМ

Это условное сокращение означает у стиховедов трехстопный хорей с чередующимися дактилическими и мужскими окончаниями, например:

Пусть звучат постылые

Скудные слова -

Не погибла молодость,

Молодость жива!

Прошлым летом в Москве на международной конференции по лингвистике и структуре стиха в Институте русского языка РАН я сделал доклад о тематике, сопутствующей этому размеру в русской поэзии. Он остался неопубликованным, и я помещаю его здесь в рубрике "Из города Энн" как скромное приношение к семидесятилетию Михаила Леоновича Гаспарова.

Более тридцати лет назад именно он стал исследовать семантические особенности дактилической рифмы в русском стихе1 . Позже дактилическому окончанию самому по себе и в сочетании с другими были посвящены его подробные исследования 4-ст. хорея, 4-ст. ямба, 3-ст. ямба и 4-ст. дактиля2 . О дактилическом окончании в 3-ст. хорее, в особенности в сочетании с мужским, М. Л. Гаспаров упомянул мельком в своем исследовании ореола 3-ст. хорея с чередующимися женскими и мужскими окончаниями (ЖМЖМ)3 , назвав в числе стихов, несущих переосмысление темы "смерти, любви и бунта", как раз те, вокруг подозреваемой взаимной связи которых недавно возникла полемика4 , "Смерть пионерки" Багрицкого и "Карась" Олейникова.

В целом, однако, это сравнительно редкое сочетание окончаний в размере, в современной поэзии вообще встречающемся - статистически - "в ничтожных количествах"5 , не рассматривалось с точки зрения его семантики. Между тем оно употреблялось в некоторых весьма памятных произведениях XIX и XX вв.

Самыми широко известными из всех стихов, написанных этим размером в прошлом веке, были те, что входят в уже названную патетическую поэму Багрицкого "Смерть пионерки". Заслуживает внимания в первую очередь сам факт, что 3-ст. хорей ДМДМ, нечастый в лирике, проникает на рубеже 20-х и 30-х гг. в большую форму, в лирические поэмы. Цветаева в полиметрической "Поэме воздуха" (1927) пользуется им в значительной части композиционных отрезков, выделенных М. Л. Гаспаровым6 . До того сочетание Д и М в 3-ст. хорее встречалось у нее в единичном случае (рефрен "На людские головы / Лейся, забытье" в ст. "Пусть не помнят юные", 1918), почти одновременно с "Поэмой воздуха" - в нескольких стихах из "Федры" (конец картины 2), а после, кажется, только в 6-й части цикла "Стихи сироте" (1936). Слова "Ритм, впервые мой", таким образом, получают в "Поэме воздуха" двойное значение: и сюжетное, и - технически - самоописательное. Багрицкий употребляет в поэме "Смерть пионерки" и мужские, и женские, и дактилические окончания, подчас сочетая Ж и Д в ассонансах (склоненная - ладони), но знаменитая вставная песня "Нас водила молодость / В сабельный поход" написана сплошь дактилическими и мужскими рифмами.

В спорах о том, является ли "Карась" Олейникова, частично состоящий из четверостиший 3-ст. хорея ДМДМ, пародией на "Смерть пионерки", что само по себе заведомо невозможно, так как "Карась" был сочинен пятью годами раньше, содержалась и некоторая верная интуиция. Стихи Олейникова были написаны в том же году, когда Багрицкий опубликовал (Молодая гвардия, 1927, № 6) "Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым", в котором фигурирует в разных вариациях и 3-ст. хорей ДМДМ. Ср.: "Степь заместо простыни / Натянули - раз! / ...Добротными саблями / Побреют нас" (Багрицкий); "Ножиком вспороли, / Вырвали кишки, / Посолили солью, / Всыпали муки..." (Олейников; в этом четверостишии окончания женские и мужские, но сходный мотив и синтаксис без подлежащих); "Не дождались гроба мы, / Кончили поход... / На казенной обуви / Ромашка цветет... / <...> / "Повернитесь, встаньте-ка... / Затрубите в рог..." / (Старая романтика, / Черное перо!") (Багрицкий); "Белая смородина, / Черная беда! / Не гулять карасику / С милой никогда. // Не ходить карасику / Теплою водой, / Не смотреть на часики, / Торопясь к другой" и т. д. (Олейников).

Общие мотивы "Разговора", "Карасика", "Смерти пионерки" и некоторых метрически соответствующих отрезков "Поэмы воздуха" ("Не рядите в саваны / Косточки его") в том или ином отношении развивают едва ли не пародируемое у Олейникова стихотворение Ахматовой, второе четверостишие которого написано 3-ст. хореем ДМДМ:

Не бывать тебе в живых,

Со снегу не встать,

Двадцать восемь штыковых,

Огнестрельных пять.


Горькую обновушку

Другу шила я.

Любит, любит кровушку

Русская земля.

Именно эти стихи, по-видимому, определяют главные элементы тематики, связанные с 3-ст. хореем ДМДМ в ХХ в.

В свою очередь, стихи Ахматовой с их просторечивыми уменьшительными и темой шитья "обновушки" отчетливо указывают на стихотворение, которое положило начало употреблению 3-ст. хорея ДМДМ и формированию его семантического ореола. Это ставшая народной песня Цыганова (не позже 1833): "Не шей ты мне, матушка, / Красный сарафан, / Не входи, родимушка, / Попусту в изъян! // Рано мою косыньку / На две расплетать! / Прикажи мне русую / В ленту убирать! // Пущай, не покрытая / Шелковой фатой, / Очи молодецкие / Веселит собой! // То ли житье девичье, / Чтоб его менять, / Торопиться замужем / Охать да вздыхать? // Золотая волюшка / Мне милей всего! / Не хочу я с волюшкой / В свете ничего!" // - "Дитя мое, дитятко, / Дочка милая! / Головка победная, / Неразумная! // Не век тебе пташечкой / Звонко распевать, / Легкокрылой бабочкой / По цветам порхать! // Заблекнут на щеченьках / Маковы цветы, / Прискучат забавушки - / Стоскуешься ты! // А мы и при старости / Себя веселим: / Младость вспоминаючи, / На детей глядим; // И я молодешенька / Была такова, / И мне те же в девушках / Пелися слова!"

От Цыганова, которому принадлежит также и другое стихотворение, написанное 3-ст. хореем ДМДМ, - о соловье в золотой клетке, ореол размера, помимо народного тона с его уменьшительными суффиксами, традиционно заданного дактилическим окончанием, унаследует вполне определенные черты, лингвистические и тематические. Это установка на обращение ко 2-му лицу, прямая речь или чужая речь, отрицание с повелительным или неопределенным наклонением, непосредственный или подразумеваемый диалог "порыва", "волюшки", "бунта" с "резиньяцией", ясной (или смутной) покорностью закону жизни, а также некоторые специфические мотивы: любовь, девичество, замужество, мать и дочь, советы, повторение тщетных, хотя и содержащих в себе вечную правду слов, песенка о молодости и судьбе, эпитет "красный" и т. д. Вот некоторые примеры появления подобных "цыгановских" признаков в различных сочетаниях у поэтов XIX и XX вв., и известных, и почти совсем не известных:

Мятлев, "Плавающая ветка" (1834): "Что ты, ветка бедная, / Ты куда плывешь? / Берегись - сердитое / Море, пропадешь!" // <...> // "Для чего беречься мне? - / Ветки был ответ, - / Я уже иссохшая, / Во мне жизни нет. // <...> // Я и не противлюся: / Мне чего искать? / Уж с родным мне деревом / Не срастись опять!" (ср. тему увядания у Цыганова: "Заблекнут на щеченьках / Маковы цветы, / Прискучат забавушки - / Стоскуешься ты!").

Тимофеев, "Выбор жены" (1837)7 : "Не женись на умнице, / На лихой беде! / Не женись на вдовушке, / На чужой жене! <...> Много певчих пташечек / В Божиих лесах; / Много красных девушек / В царских городах (ср. у Цыганова: "Не век тебе пташечкой / Звонко распевать"). // Загоняй соловушку / В клеточку твою; / Выбирай из девушек / Пташечку-жену" (ср.: "Пелося соловьюшку / В рощице весной..." [Цыганов, "Что ты, соловьюшко..."]).

Ниркомский, "Русская песня" (1838)8 , прямое подражание Цыганову: "Матушка, голубушка, / Солнышко мое! / <...> / То залетной пташечки / Песенка слышна, - / Сердце замирает, / Так сладка она! / <...> / Ни игры, забавушки / Не веселы мне: / Всё тоска-кручинушка / Въяве и во сне. / Что это, родимушка, / Сталося со мной? / <...> / "Знать, приспело, дитятко, / Времечко любить!"

Фет, "К жаворонку" (1842): "Надолго заслушаюсь / Звуком с высоты, / Будто эту песенку / Мне поешь не ты" (ср. у Цыганова: "И мне те же в девушках / Пелися слова").

Никитин, "Полночь. Темно в горенке..." (1856?): "Сын-ат... сын-ат, батюшка... / От холеры, да! // Тяжело на старости, / Божья власть... ништо! / А трудиться надобно: / Человек на то". // Чем мне заплатить тебе, / Бедный мужичок, / За святую истину, / За благой урок?" (здесь контрастное развитие темы покорности судьбе, тяжкой у Никитина, легкой у Цыганова: "А мы и при старости / Себя веселим: / Младость вспоминаючи, / На детей глядим"); "Староста" (1856-1858): "Борода-то черная, / Красное лицо, / <...> / Пузо перевязано / Красным кушаком (ср.: "Красный сарафан") / <...> / Солнце землю-матушку/ <...> / Умная головушка" (ср. у Цыганова: "Головка победная, / Неразумная").

Панов, "Лучинушка" (1896)9 : "Затянуть бы звонкую / Песенку живей, / Благо пряжу тонкую / Прясть мне веселей. / Да боюся батюшку / Свекра разбудить / И свекровь-то матушку / Этим огорчить. / <...> // Хорошо девицею / Было распевать, / Горько молодицею / Слезы проливать. / Отдали несчастную / В добрую семью, / Загубили красную / Молодость мою. / Мне лиха судьбинушка / Счастья не сулит... / Лучина-лучинушка / Неясно горит. // <...> // Милые родители, / Свахи и родня! / Лучше бы мучители / Извели меня" (прямое подражание Цыганову и как бы продолжение его стихотворения; ср.: "То ли житье девичье, / Чтоб его менять, / Торопиться замужем / Охать да вздыхать? // <...> // Не век тебе пташечкой / Звонко распевать").

Брюсов, "Сквозь туман таинственный..." (1896): "Голос слышу вновь, / Голос твой единственный, / Юная любовь! / <...> / И слова ненужные / Снова на устах!"; "Облака цепляются..." (1896): "Так слова слагаются / В смутный разговор. // Горьки и томительны / Жалобы твои: / То рассказ мучительный / О былой любви"; "Колыбельная песня" (1903): "Девочка далекая, / Спи, мечта моя! / Песня одинокая / Над тобой - как я. // <...> // И в минуту жгучую / От любви мертва, / Вспомни ночь певучую, / Тихие слова" (у Цыганова: "И я молодешенька / Такова была, / И мне те же в девушках / Пелися слова"); "Весенняя песня девушек" (1907): "С воздухом вливается / В нас апрельский хмель... / Скоро ль закачается / Девичья постель! // <...> // Скоро куст шиповника / Будет весь в цветах... // Ах! Когда ж любовника / Встречу я впотьмах!" (тема конца девичества).

Блок, "Ночью вьюга снежная..." (1901): "Встали зори красные / <...> / Вслед за льдиной синею / В полдень я всплыву. / Деву в снежном инее / Встречу наяву"; "Всюду ясность Божия, / Ясные поля, /Девушки пригожие, / Как сама земля. // Только верить хочешь всё, / Что на склоне лет / Ты, душа, воротишься, / В самый ясный свет" (1907) (тема возвращения к яви и ясности на старости лет или после смерти и переосмысление слова "свет" по сравнению с цыгановским: "Не хочу я с волюшкой / В свете ничего").

Клюев, "Я надену черную рубаху..." (1911?): "Узкая полосынька / Клинышком сошлась, - / Не вовремя косынька / На две расплелась" (у Цыганова: "Рано мою косыньку / На две расплетать"); "Осинушка" (1913): "Полымем разубрана, / Вся красным-красна".

Бунин, "Рыжими иголками..." (1916): "Сядь на эту скользкую / Золотую сушь / С песенкою польскою / Про лесную глушь. // Темнота ветвистая / Над тобой висит, / Красное, лучистое, / Солнце чуть сквозит. // Дай твои ленивые / Девичьи уста, / Грусть твоя счастливая, / Песенка проста" (от Бунина некоторые лексико-синтаксические обороты перейдут к Багрицкому в "Смерть пионерки", а "чужеземная", "польская" тема, принадлежащая к другой стороне семантического ореола, о которой будет сказано далее, соответственно видоизменяясь, - в "Разговор с комсомольцем Н. Дементьевым").

Цветаева: "Пусть не помнят юные / О согбенной старости. / Пусть не помнят старые / О блаженной юности. // <...> // Пешеход морщинистый, / Не любуйся парусом! / Ах, не надо юностью / Любоваться - старости! // Кто в песок, кто - в школу. / Каждому - свое. / На людские головы / Лейся, забытье! // Не учись у старости, / Юность златорунная! / Старость - дело темное, / Темное, безумное. // ...На людские головы / Лейся, забытье!" (1918, смешанные Д, Ж и М, но отчетливая полемика с темой Цыганова); "Поэма Воздуха" (1927): "Мать! Не даром чаяла! / Цел воздухобор! <...> Не жалейте летчика! / Тут-то и полет! / Не рядите в саваны / Косточки его" (ср.: "Не шей ты мне, матушка").

Ахматова, "Не бывать тебе в живых..." (1921) (см. выше).

Багрицкий, "Смерть пионерки" (как и у Ахматовой, четверостишия ЖМЖМ, ДДММ и ДМДМ сочетаются в вольной последовательности, и ахматовская тема смерти и кровавой земли накладывается на цыгановский диалог старости и молодости, причем в диалоге выделяется мотив вечного круговорота молодости): "А внизу склоненная / Изнывает мать: / Детские ладони / Ей не целовать. / Духотой спаленных / Губ не освежить. / Валентине больше / Не придется жить. // "Я ль не собирала / Для тебя добро? / Шелковые платья, / Мех да серебро, / <...> / Чтоб было приданое, / Крепкое, недраное, / Чтоб фата к лицу - / Как пойдешь к венцу! / Не противься ж, Валенька! / Он тебя не съест, / Золоченый, маленький, / Твой крестильный крест. // Пусть звучат постылые, / Скудные слова - (ср. у Брюсова: "И слова ненужные / Снова на устах") / Не погибла молодость, / Молодость жива! // Нас водила молодость / В сабельный поход, / Нас бросала молодость / На кронштадтский лед. // Боевые лошади / Уносили нас, / На широкой площади // Убивали нас. // <...> Чтоб земля суровая / Кровью истекла, / Чтобы юность новая / Из костей взошла. // Чтобы в этом крохотном / Теле - навсегда / Пела наша молодость, / Как весной вода. // <...> // Красное полотнище / Бьется над бугром. / "Валя, будь готова!" / Восклицает гром. // <...> // И, припав к постели, / Изнывает мать. // За оградой пеночкам / Нынче благодать. // Вот и всё! // Но песня / Не согласна ждать".

Вставная песня из поэмы Багрицкого послужила образцом для нескольких известных советских песенных текстов, таких, как, например, "Песня о Щорсе" Михаила Голодного ("Шел под красным знаменем / Командир полка. / Голова обвязана, / Кровь на рукаве, / След кровавый стелется / По сырой траве").

Эпиграфом к "Смерти пионерки" Багрицкий избрал собственные стихи о пеночке - 3-ст. ямбы. По всей вероятности, поэт не сознавал связи своей поэмы с песней Цыганова, и здесь действует типичная подпороговая "память размера".

Сознательное цитирование зато имеет место в стихотворении Исаковского "Ой, вы, зори вешние...": "Я навстречу милому / Выйду за курган..." Здесь примечательно сюжетное сочетание двух главных тем 3-ст. хорея ДМДМ, темы Цыганова и другой темы, прошедшей более сложное развитие.

Эта вторая тема в семантическом ореоле размера была задана знаменитым стихотворением Козьмы Пруткова "Желание быть испанцем" (1854), в котором четверостишия ДМДМ ("Закурю сигару я, / Лишь взойдет луна... / Пусть дуэнья старая / Смотрит из окна"), а также ДЖДЖ ("О сеньора милая! / Здесь темно и серо... / Страсть кипит унылая / В вашем кавальеро"), идут вперемешку с ЖМЖМ (Слышу на балконе / Шорох платья... чу! / Подхожу я к донне, / Сбросил епанчу), как впоследствии у Олейникова, и таким образом примыкают

к периферийной сатирической тематике 3-ст. хорея ЖМЖМ, описанной

М. Л. Гаспаровым10 . Прутковский стиль в 3-ст. хорее ДМДМ отразился позже у Владимира Соловьева в "Таинственном госте" (с его отсылкой к "барану" из "Осады Памбы"): "Поздно ночью раненый / Он вернулся и / Семь кусков баранины / Скушал до зари".

Вообще же комическая, пародийная тема "Желания быть испанцем" уже в 1850-е гг. становится серьезной и приобретает черты высокого романтического противопоставления прекрасного далека и своего грустного, но любимого края. Так, впрочем, и сам А. К. Толстой перешел от "Желания быть испанцем" к мистической драме на испанский сюжет "Дон Жуан". Как бы предваряя qui pro quo с "Карасиком" и "Смертью пионерки", в 1859 г. Бенедиктов сочинил 3-ст. хореем ДМДМ стихотворение, которое наряду с его "Подражанием испанскому" (1860) показалось бы предметом прутковской пародии11 , если бы не было написано позже: "Греза ль беспокойная / Жжет меня во сне, / Юга дева стройная / Видится все мне. / "Брось, - мне говорит она, - / Этот вздорный свет! / <...> / Здесь лишь каркать ворону / Или лаять псу! /Я тебя в ту сторону / К нам перенесу. / В блеске упоительном / Золотого дня / В том краю пленительном / Дом есть у меня. / Зелени фестонами / Перевит карниз, / Дремлют под балконами / Лавр и кипарис; / <...>// "Нет! - хоть беспрестанно я / Здесь во льду, в снегу - / Нет, моя желанная, / Право. Не могу. / Пусть края там чудные, / Райские края, / Но края безлюдные! / Там встоскуюсь я". (Далее у Бенедиктова отказ "быть испанцем" объясняется мотивами и звуковыми повторами, общими с песней Цыганова: "И хоть хриплым пением / Наконец я рад / С юным поколением / Попрощаться в лад. / <...> / Молвить зловершителю: / "Не губи души!" / Божьих искр тушителю / Свистнуть: "Не туши!" / Жарче полдня жаркого / Дружеский привет, / Краше солнца яркого / Яркой мысли свет".)

В том же 1859 г. на сходную тему написано таким же размером, но с нерифмованными нечетными стихами стихотворение Полонского: "На Женевском озере / Лодочка плывет - / Едет странник в лодочке, / Тяжело гребет. / Видит он - по злачному / Скату берегов / Много в темной зелени / Прячется домов. / Видит - под окошками / Возле синих вод / В виноградном садике / Красный мак цветет. / <...> / И душой мятежною / Погрузился он / О далекой родине / В неотвязный сон - / У него на родине / Ни озер, ни гор, / У него на родине / Степи да простор. / Из простора этого / Некуда бежать, / Думы с ветром носятся, / Ветра не догнать".

В стихах Владимира Соловьева "На смерть Я. П. Полонского" (1898) свой край - земной, а чужой - загробный, но антитеза та же. Хотя в примечании Соловьев приводит строки из другого, анапестического (впрочем, с чередованием дактилических и мужских окончаний) стихотворения Полонского ("Но боюсь, если путь мой протянется / Из родимых полей в край чужой, / Одинокое сердце оглянется / И забьется знакомой тоской"), сам он пользуется размером "На Женевском озере": "Света бледно-нежного / Догоревший луч, / Ветра вздох прибрежного, / Край далеких туч... // Подвиг сердца женского, / Тень мужского зла, / Солнца блеск вселенского / И земная мгла... // Что разрывом тягостным / Мучит каждый миг - / Всё ты чувством благостным / В красоте постиг. // Новый путь протянется / Ныне пред тобой, / Сердце всё ж оглянется - / С тихою тоской".

В ХХ в., как уже было сказано выше, составляющие семантического ореола 3-ст. хорея ДМДМ склонны совмещаться в разных сюжетно-тематических комбинациях.

Стихотворение Брюсова "В цыганском таборе" (1915) своеобразным и, возможно, рассчитанным каламбуром сочетает, с одной стороны, "желание быть цыганом", а с другой, "цыгановский" мотив "воли" и отступающей перед нею резиньяции: "Странно под деревьями / Встретить вольный стан - / С древними кочевьями / Сжившихся цыган. // <...> // Словно сам в хламиде я, / Словно прошлый век. / Сказку про Овидия / Жду в толпе Алек. // Пусть кусками рваными / Виснут шали с плеч; / Пусть и ресторанами / Дышит чья-то речь; / Пусть и электрический / Над вокзалом свет! / В этот миг лирический / Скудной правды - нет!"

Крестьянские поэты следуют в основном за Полонским и Бенедиктовым, развивая бытовую мистику пути домой, мыслей о скудном родном крае или молитв о его спасении: "По тропе-дороженьке / Могота ль брести?... / Ой вы, руки, ноженьки, - / Страдные пути! // В старину по кладочкам / Тачку я катал, / На привале давеча / Вспомнил, - зарыдал. // На заводском промысле / Жизнь не дорога... / Ой вы, думы-розмысли, / Тучи да снега" (Клюев, 1912?); "Край ты мой заброшенный, / Край ты мой пустырь, / Сенокос некошеный, / Лес да монастырь. // <...> // Под соломой-ризою / Выструги стропил, / Ветер плесень сизую / Солнцем окропил. // <...> // Уж не сказ ли в прутнике / Жисть твоя и быль, / Что под вечер путнику / Нашептал ковыль?" (Есенин, 1914); "Господи, я верую!.. / Но введи в свой рай / Дождевыми стрелами / Мой пронзенный край. // За горой нехоженой, / В синеве долин, / Снова мне, о Боже мой, / Предстает твой сын. // По тебе молюся я / Из мужицких мест; / Из прозревшей Руссии / Он несет свой крест. // Но пред тайной острова / Безначальных слов / Нет за ним апостолов, / Нет учеников" (Есенин, "Пришествие", 1917); "В праздник Вознесения / Под веселый звон / Было мне видение, / Снился страшный сон. // Будто я на родине / После стольких лет... / А лихой невзгодине / И помину нет. // <...> // Уж какой же небыли / Не случилось тут... / По земле, по небу ли / Вдруг прошелся кнут. // Вдруг все небо вспучило / И с небесных круч / Соскочило чучело / В лохмотьях онуч..." (Клычков, "Помело", 1920-е гг.?).

В связи с крестьянской поэзией нельзя не отметить обойденное вниманием исследователей стихотворение Ходасевича "Мельница" (1920-1923), представляющее собой как бы ответ на трагическое притязание крестьянских поэтов возродить простонародную поэзию12 . Оно, правда, состоит из пятистиший 3-ст. хорея ДМДДМ с нерифмованными дактилическими окончаниями: "Мельница забытая / В стороне глухой. / К ней обоз не тянется, / И дорога к мельнице / Заросла травой. // Не плеснется рыбица / В голубой реке. / По скрипучей лесенке / Сходит мельник старенький / В красном колпаке. // Постоит, послушает - / И грозит перстом / Вдаль, где дым из-за лесу / Завился веревочкой / Над людским жильем. // Потрудились камушки / Для хлебов и каш. / Сколько было ссыпано, / Сколько было смолото, / А теперь шабаш! // А теперь у мельника / Лес да тишина, / Да под вечер трубочка, / Да хмельная чарочка, / Да в окне луна".

Это аллегория состарившейся, сослужившей свою службу и безнадежно покинутой людьми поэзии. Диалогическая тема сопротивления закону времени и утешающейся воспоминаниями покорности ему задана, очевидно, песней "Не шей ты мне, матушка", но осложнена уже описанными мотивами, унаследованными крестьянскими поэтами от Полонского, как и всей, не связанной с данным размером традицией стихов о старом мельнике (Державин, Никитин).

Наконец, последний случай - до анекдотичности наглядного - сочетания Цыганова с Козьмой Прутковым находим в уже упомянутом стихотворении Исаковского, в котором красный сарафан встречается с романтическим иностранцем, правда, не испанцем, а эльзасцем: "Ой, вы, зори вешние, / Светлые края! / Милого нездешнего / Отыскала я. // Он приехал по морю / Из чужих земель. / - Как тебя по имени? - / Говорит: - Мишель. // Он пахал на тракторе / На полях у нас. / - Из какого края ты? - / Говорит: - Эльзас. // - Почему ж на родине / Не хотел ты жить? - / Говорит, что не к чему / Руки приложить...// Я навстречу милому / Выйду за курган... / Ты не шей мне, матушка, / Красный сарафан, - // Старые обычаи / Нынче не под стать, - / Я хочу приданое / Не такое дать. // Своему хорошему / Руки протяну, / Дам ему в приданое / Целую страну. // Дам другую родину, / Новое житье, - / Все, что есть под солнышком, / Все кругом твое!.."13

Тема Пруткова, таким образом, возвращается в контексте, непреднамеренно пародирующем всю тематику размера.

В заключение следует указать, что семантический ореол 3-ст. хорея ДМДМ повлиял, по-видимому, на еще более редкое сочетание дактилического и женского окончания в 3-ст. хорее ("Матушка в Купальницу / По лесу ходила" Есенина) и на строфу ДДДМ, ставшую популярной в советских песнях (например, "Спят курганы темные" Б. Ласкина, из первой серии кинофильма "Большая жизнь"), а также и на 6-ст. хорей с дактилическим наращением перед цезурой ("Осень. Обсыпается весь наш бедный сад" А. К. Толстого; "Выткался на озере алый свет зари" Есенина).

 

1 М.Л. Гаспаров. К семантике дактилической рифмы в русском хорее. // Slavic Poetics. Essays in honor of Kiril Taranovsky. The Hague, Paris, 1973. P. 143-150. Ср.: М.Л. Гаспаров. Очерк истории русского стиха. М., 1984. С. 148 -149.

2 М.Л. Гаспаров. Метр и смысл. Об одном из механизмов культурной памяти. Гл. 1, 2, 4 и 7. М., 1999.

3 Там же. Гл. 3. С. 66-67. Краткое упоминание о дактилических окончаниях в 3-ст. хорее Пушкина ("Девицы-красавицы") и Никитина ("Староста"): К. Тарановски. Руски дводелни ритмови. Београд, 1953. С. 299, 303.

4 См., в частности: А. Кобринский. Необходимые уточнения. // Вопросы литературы. 1999. № 2. С. 325-326.

5 М.Л. Гаспаров. Современный русский стих. Метрика и ритмика. М., 1974. С. 124.

6 М.Л. Гаспаров. "Поэма воздуха" Марины Цветаевой. Опыт интерпретации. // Избранные труды. Том II. М., 1997. С. 172-173.

7 Песни и романсы русских поэтов. БП. М.-Л., 1963. С. 529.

8 Там же. С. 562-563.

9 Там же. С. 811 -813.

10 М.Л. Гаспаров. Метр и смысл. М., 1999. С. 62-63.

11 Позднейшая версия "Желания быть испанцем" содержит дополнительные строфы по рукописи В. Жемчужникова, представляющие собой, судя по характерной лексике, действительно, пародию на "Подражание испанскому" Бенедиктова.

12 О. Ронен. Ходасевич в оценке Тынянова и "крестьянская поэзия" в оценке Ходасевича. // Сб. в честь Лены Силард (в печати).

13 Русская советская лирика 30-х годов. Фрунзе, 1972. С. 34.

Версия для печати