* * *

Ты видишь стол, клеенку в клетку,
обрывок берега, прибой,
остекленевшую креветку
на клетке серо-голубой,

перелинявший лист ореха
в эмалированном тазу
и кулинарного огреха
вздох - подгоревшее азу.

Ты видишь чернь и позолоту
черешен с вымокшей листвой,
пса безразмерную зевоту
над косточкою мозговой.

Как пристальный фотохудожник,
перемещая объектив,
ты перехватываешь дождик,
репейника императив,

на желтой лавке пассатижи,
гвоздей разбрызганный запас...
Спросил бы лучше, что я вижу,
когда я вглядываюсь в нас:

двор, сад, где ежики сновали.
А там, в дыму, наверно, ты?
Но все засвечено словами.
Исчеркано до черноты.

* * *

На зимнем рынке чучмек патлатый
с прищуром Цоя
сбывает высохшие гранаты,
хурму с гнильцою.

Сминая линию меловую,
сквозь гул и давку
пес по-пластунски, как в мировую,
ползет к прилавку.

На левом фланге - ряды медовы
и каплет с крыши.
Купи мне черную гроздь "молдовы"
и горсть кишмиша.

Согласно тексту, что под копирку
вразброс и списком, - 
купи мне гипсовую копилку
в обличье свинском.

Февральский полдень блажит и дразнит
ручьем на входе,
бубня, что рынок - еще не праздник,
но нечто вроде.

И можно (лакомо окликая;
инжир, халва ли?),
соря рублевками, медяками,
всплывать волхвами

в жизнь, что - не сахар,
но и не калька с чужих феерий,
неся пурпурных рыбешек Фалька
в стеклянной сфере.