Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2005, 12

Об инфинитивных "Стихах уклониста Б. Рыжего"

Когда арестовали Бродского, Ахматова произнесла свое сакраментальное: «Какую биографию делают нашему рыжему!» А несколько лет назад один известный поэт спросил одного видного литературоведа: «Почему вы о нас не пишете?» – «А ты, – ответил профессор –  сначала дуба дай!». Борис Рыжий, который, кстати, гордился неподражанием Бродскому,[1] дуба дал – повесился в двадцатисемилетнем возрасте пять лет назад, уже достигнув определенного признания.[2] С тех пор его слава неуклонно растет.[3]

Рыжий – поэт традиционного, романтико-иронического склада. Речь пойдет о его стихотворении, озаглавленном «Стихи уклониста Б. Рыжего» (1998):

поехал бы в Питер…                                                                               

О. Д.

Когда бы заложить в ломбард рубин заката,
всю бирюзу небес, все золото берез –
в два счета подкупить свиней с военкомата,
порядком забуреть, расслабиться всерьез.

Податься в Петербург, где, загуляв с кентами,
вдруг взять себя в кулак и, резко бросив пить,
березы выкупить, с закатом, с облаками,
сдружиться с музами, поэму сочинить.


Стихи в своем роде образцовые. Зададимся поэтому вопросами, соответствующими их уровню: каков их общепоэтический формат, в каком особом, типичном для автора, ключе разработана их тема, чем мотивировано обращение к инфинитивному письму, и как в художественном исполнении этих задач проявился несомненный талант Бориса Рыжего.

         Типовые мотивы. Это стихотворение о поэзии, о том, чтобы поэму сочинить. А именно, тот подтип метапоэтической рефлексии, когда автор заявляет о неготовности творить – сочинять стихи на случай, прославлять монарха, родину, идею, любимую. Каламбурное заглавие не случайно: уклонение от армии дает повод для размышлений об уклонении от роли поэта – уклонении, которое так трагически удалось и не удалось Рыжему в его самоубийстве.

Сценарий (а стихи Рыжего всегда драматичны, часто это мини-новеллы с эффектным сюжетом и  пуантой) строится по схеме:

Поэт заявляет о нежелании писать, как бы уходит в сторону, но тем самым творит стихи,  которые мы читаем, а там и открыто возвращается на поэтическую стезю.

В организации этого сценария использовано также противопоставление собственно творчества, вдохновения – продаже рукописи, писательской профессии, литературным институтам. Классическим прототипом тут является, конечно, пушкинский «Разговор книгопродавца с поэтом»; в «Стихах уклониста» такой ход применен несколько неожиданным образом, но он узнается.

Еще один архетипический мотив – готовность заплатить любую цену за объект желаний, таящая мощный обратный потенциал, что соответствует ироническому замыслу Рыжего. Приведу народный и классический варианты этого мотива невыгорающей экзистенциальной сделки:

Когда б имел златые горы,/ И реки, полные вина,/ Все отдал бы за ласки, взоры,/ Чтоб ты владела мной одна/..../ А мне сказал, стыдясь измены:/ «Ступай обратно в дом отца./ Оставь, Мария, мои стены!» —/ И проводил меня с крыльца./ «За ласки, речи огневые/ Я награжу тебя конем./ Уздечко, хлыстик золотые,/ Седельце шито жемчугом»; 

Когда бы Плутус златом/ Мог смертных жизнь продлить,/ Рачительно б старался/ Я золото копить/ На то, чтоб откупиться/ Тогда, как смерть явится;/ Но жизни искупить/ Не можем мы казною./ На что вздыхать, тужить, / Сбирать добро, хранить,/ Коль данну смерть Судьбою/ Ценой не отвратить?/ Мне жребий вышел пить/ И в питии приятном/ В пирах с друзьями жить,/ На ложе ароматном/ Венере послужить(Львов, «Ода XXIII. На богатство (из Анакреона)».[4]

         Инфинитивное письмо. Вторая – густо инфинитивная – иллюстрация покупательного мотива выбрана мной не случайно. Дело в том, что к подобному письму[5] предрасполагает и проблема «писать или не писать». Общий смысловой заряд инфинитивной поэзии это медитация об инобытии субъекта, транспорт или метаморфоза в иное (лучшее, худшее, идеальное, хара’ктерное, типовое). Инфинитивное письмо очень подходит для размышлений об альтернативных вариантах жизни, недаром его классический англоязычный образец – «Tobeornottobe…».[6]

У колыбели русского метапоэтического инфинитивного письма стоял Фет, давший безоговорочно утвердительный ответ на вопрос «писать или не писать?»:

Одним толчком согнать ладью живую/ С наглаженных отливами песков,/ Одной волной подняться в жизнь иную,/ Учуять ветр с цветущих берегов,/ Тоскливый сон прервать единым звуком,/ Упиться вдруг неведомым, родным,/ Дать жизни вздох, дать сладость тайным мукам,/ Чужое вмиг почувствовать своим,/ Шепнуть о том, пред чем язык немеет,/ Усилить бой бестрепетных сердец —/ Вот чем певец лишь избранный владеет,/ Вот в чем его и признак и венец![7]

Борису Рыжему эта техника не была чужда – у него более десятка стихотворений, либо целиком инфинитивных, либо содержащих значительные инфинитивные фрагменты (опирающиеся на русскую общепоэтическую и в особенности инфинитивную традицию, в частности, на «Грешить бесстыдно, непробудно...» Блока). Приведу некоторые из них, начиная с раннего прообраза «Стихов уклониста...»:

Поездку в Царское Село/ осуществить до боли просто:/ таксист везет за девяносто,/ в салоне тихо и тепло./ «...Поедем в Царское Село?...»/ «... Куда там, господи прости, —/ неисполнимое желанье./ Какое разочарованье/ нас с вами ждет в конце пути...»/ Я деньги комкаю в горсти./ «.. Чужую жизнь не повторить,/ не удержать чужого счастья...»/ А там, за окнами, ненастье,/ там продолжает дождик лить./ Не едем, надо выходить./ Купить дешевого вина./ Купить, и выпить на скамейке,/ чтоб тени наши, три злодейки,/ шептались, мучились без сна./ Купить, напиться допьяна./ Так разобидеться на всех,/ на жизнь на смерть, на все такое,/ чтоб только небо золотоe,/ и новый стих, и старый грех.../ Как боль звенит, как льется смех!/ И хорошо, что никуда/ мы не поехали, как мило:/ где б мы ни пили – нам светила/ лишь царскосельская звезда./ Где б мы ни жили, навсегда! («Царское село», с посвящением Александру Леонтьеву, 1996; Рыжий 2003: 67-68);

Поехать в августе на юг/ на десять дней, трястись в плацкарте,/ играя всю дорогу в карты/                 с прелестной парочкой подруг./ Проститься, выйти на перрон,/                 качаясь, сговориться с первым/ о тихом домике фанерном/ под тенью шелестящих крон./ Но позабыть вагонный мат,/ тоску и чай за тыщу двести,/ вдруг повстречавшись в том же месте,/ где расставались жизнь назад./ А вечером в полупустой/ шашлычной с пустотой во взоре/ глядеть в окно и видеть море,/ что бушевало в жизни той («Поехать в августе на юг...», 1997; Рыжий 2003: 152);

Мальчишкой в серой кепочке остаться,/ самим собой, короче говоря./ Меж правдою и вымыслом слоняться/ по облетевшим листьям сентября./ Скамейку выбирая, по аллеям/
шататься, ту, которой навсегда/ мы прошлое и будущее склеим./ Уйдем, вернемся именно сюда]
(«Мальчишкой в серой кепочке остаться ...», 2000-2001; Рыжий 2003: 332).[8]

         Тема поэтического призвания и другие инварианты. Вопрос: «Поэт я или не поэт, быть или не быть мне поэтом?» – постоянная тема Рыжего. Ее развивают и варьируют общая установка на ироническое (а иногда и отчаянное до цинизма) снижение всех ценностей, мотивы сомнения в своей избранности, отказа от поэзии в пользу жизни (пьянства, драки), желания/нежелания быть как все, и презрения к литературным тусовкам. В «Дружеском послании А. Кирдянову» (1998) это презрение обнажается прямым применением знаменитой верленовской формулы и уверенным, в державинских тонах, заявлением о собственном величии.

Да, у меня губа не дура/ испить вина и вообще. Все прочее – литература. Я вас любил, любовь… Еще:/ что б вы ни делали, красавцы,/ как вам б страдать ни довелось, рожденны после нас мерзавцы/ на вас меня посмотрят сквозь.( Рыжий 2003: 254).

Еще одно стихотворение об отталкивании от институтов литературы – «В одной гостиничке столичной...» (1996):

В одной гостиничке столичной,/ завесив шторами окно,/ я сам с собою, как обычно,/ глотал дешевое вино./ ...Всезнайки со всего Союза,/ которым по хую печаль/ и наша греческая муза,/ приехали на фестиваль./ Тот фестиваль стихов и пенья/ и разных безобразных пьес/ был приурочен к дню рожденья/ поэта Пушкина А. С./ Но поэтесс, быть может, лица/ и, может быть, фигуры их/ меня заставили закрыться/ в шикарных номерах моих.../ И было мне темно и грустно,/ мне было скучно и светло, —/ стихи и вообще искусство,/ я ненавидел всем назло./ Ко мне порою заходимли,/ но каждый был вполне кретин./ Что делать, Пушкина убили,/ прелестниц нету, пью один (Рыжий 2003: 71-72).

Так что в «Стихах уклониста...» Рыжий не чисто формально и поверхностно-каламбурно, в связи с уклонением от военной службы, задается игровым этюдом на тему об отказе от поэзии,а разрабатывает кровно близкую ему проблему – быть или не быть поэтом, вступать или нет в литературу.

Другие инварианты Рыжего, развиваемые в стихотворении, это пьянство, деньги, природа (облака), приятели, любовь к маскам и розыгрышам, жанр послания друзьям-поэтам, поездка в Питер, поэзия, Музы. Нет в нем, пожалуй, только смерти, хотя у Рыжего это самая частая тема, предстающая во множестве обличий. Некоторый потусторонний отблеск на текст бросает его повышенная виртуальность: стихотворение позитивно, но исключительно в модусе фантазии.

Оригинальный ход состоит в том, как именно денежный мотив и уклонение от поэзии совмещаются с продажей поэтических ценностей и покупкой желанного. В целом, с учетом установки на ключевой композиционный поворот, складывается следующее художественное решение:

«Я» мечтает – чисто виртуально, в модусе инфинитивного инобытия – уклониться от роли поэта, откупиться от поэзии за счет поэтического же капитала, мутировать в обыденную жизнь, пьянство с дружками, но превращает все это в поэзию и чудесным образом возвращается к ней.

         Сюжет. Для инфинитивных стихов характерны виртуальные метаморфозы и пространственные перемещения «в иное», иногда с маршрутом туда и обратно, иногда с перечислением нескольких параллельных или последовательных ходов. Приведу два примера с метаморфозами.[9]

Некогда в стране Фригийской/ Дочь Танталова была/ В горный камень превращенна./ Птицей Пандиона дочь/ В виде ласточки летала./ Я же в зеркало твое/ Пожелал бы превратиться,/ Чтобы взор твой на меня/ Беспрестанно обращался;/ Иль одеждой быть твоей,/ Чтобы ты меня касалась,/ Или, в воду претворясь,/ Омывать прекрасно тело;/ Иль во благовонну мазь,/ Красоты твои умастить;/ Иль повязкой на груди,/ Иль на шее жемчугами,/ Иль твоими б я желал/ Быть сандалами, о дева! / Чтоб хоть нежною своей/ Жала ты меня ногою (Н. Львов, «Ода ХХ к девушке своей (Из Анакреона)», 1794);

На сосне хлопочет дятел,/ У сорок дрожат хвосты.../ Толстый снег законопатил/ Все овражки, все кусты./ Чертов ветер с хриплым писком,/ Взбив до неба дымный прах,/ Мутно-белым василиском/ Бьется в бешеных снегах./ Смерть и холод! Хорошо бы/ С диким визгом взвиться ввысь/ И упасть стремглав в сугробы,/ Как подстреленная рысь.../ И выглядывать оттуда,/ Превращаясь в снежный ком,/ С безразличием верблюда,/ Занесенного песком./ А потом - весной лиловой -/ Вдруг растаять... закружить.../ И случайную корову/ Беззаботно напоить(Саша Черный, «Нирвана», 1910-1911).

Особенность «Стихов уклониста...» в том, что виртуальность метаморфоз несколько раз возводится во все более высокую степень, образуя как бы виртуальность внутри виртуальности внутри виртуальности… Действительно, первый, головокружительно быстрый, виртуальный шаг состоит в очень условной (когда бы) метаморфозе – обмене поэтической метафорики (еще один условный элемент) на деньги, причем в единый наглядный образ, призванный воплотить темы продажи рукописи и отказа от поэзии, спрессовываются: пейзажный набросок (закат, небеса, березы), серия поэтических клише (рубин, бирюза, золото), их буквализация, овеществление и обналичивание. Готовым предметом для этого служит «низкий», но вполне литературный, образ ломбарда; ему и отводится та роль трансформатора поэтической энергии, которая в более традиционном инфинитивном письме исполняется фетовской ладьей, пастернаковской пролеткой, кораблями, автомобилями и ракетами, уносящими в иное, с возвратом назад или без. При этом, иронически сдаваемые в ломбард поэтические клише, якобы годные лишь для обмена на деньги, по ходу дела освежаются, натираются до блеска и ревальвируются, свидетельствуя о неистребимости поэзии. [10]

На воображаемую вырученную сумму предполагается откупиться от призыва, на остаток – забуреть[11] (еще одна метаморфоза) и предаться удовольствиям (расслабиться), затем еще и переместиться в более престижный Петербург (Рыжий жил в Екатеринбурге), а там предаться загулу с дружками. Но тем временем назревает центростремительный поворот, не менее виртуальный, чем предыдущие центробежные. Внутри загула, так сказать, в психологическом климате и преувеличенно волевой риторике дружеской пьянки, герой решает завязать (это дано «мужской» стилистикой выражений взять себя в кулак и резко бросив пить), причем такой переход от пьянства к сочинению стихов – готовый мотив из репертуара Рыжего, для которого мучителен выбор между поэзией и пьянством, к тому же по-дионисийски питающим творчество. А далее (то ли внутри запоя, то ли по предположительном выходе из него) каким-то фантастическим образом – непонятно, на какие шиши? – имеется в виду выкупить обратно заложенные в ломбард метафоры, чтобы вернуться в литературу и сочинить поэму, – еще одна виртуальная акция, ибо поэм Рыжий не писал, считая их сочинение заманчивым, но почти невозможным:

Я скажу тебе, что хотел/, но сперва накачу сто грамм/…/ Маяковский – вот это да,/ с оговорками – Пастернак,/ остальное белиберда./ По сей день разумею так./ Отыграла музыка вся./ Замолчали ребята все. Сочинить поэму нельзя – / неприлично и вообще./ …/ Ну, а ежели не прошло?/ Ну, а вдруг начнется опять?... («Я скажу тебе, что хотел...», 1998).[12]

Итак, элементарный сюжетный план:

Написать стихи о богатстве (золоте) поэтического восприятия мира, продемонстрировав, так сказать, чем певец лишь истинный владеет… в чем его и признак и венец.

Он может быть осложнен отказным ходом –

Уклоняться от творчества, но все же вернуться к нему.

Дальнейшая разработка даст такой сюжет:

Растянуть (в коротком стихотворении из двух четверостиший) отказное движение на несколько все более условных витков, неожиданно, но и убедительно, хотя тоже условно, приводящих назад в поэзию.

Структура это для инфинитивной поэзии закономерная, но вроде бы ранее никем не опробованная.[*] Одной из ее опорных мотивировок является типичная для инфинитивного письма установка на подсчитывание и исчерпание некого запаса, состоящая в том, что формально как бы отбивается счет однородных инфинитивов, а по содержанию описывается виртуальный жизненный/суточный цикл типового субъекта, в его неизбежной конечности (от рождения/пробуждения до смерти/засыпания) и измеримости. Такое обмеривание жизни обнажено в блоковском «Грешить бесстыдно непробудно...»:

Счет потерять ночам и дням/…/ Три раза преклониться долу,/ Семь - осенить себя крестом./ Кладя в тарелку грошик медный,/ Три, да еще семь раз подряд/ Поцеловать столетний, бедный/ И зацелованный оклад./ А воротясь домой, обмерить/ На тот же грош кого-нибудь/… / Пить чай, отщелкивая счет,/ Потом переслюнить купоны/…/ Да, и такой, моя Россия, Ты всех краев дороже мне.[13]

Серия маловероятных коммерческих операций Рыжего хорошо мотивирована и в архетипическом плане. Она напоминает еврейские истории о так называемых люфтменшах, «людях воздуха», комбинаторах, придумывающих одну за другой все менее реальные сделки (ср. повесть Шолом-Алейхема «Менахем Мендл»). Борис Рыжий, еврей на одну четверть, любил демонстративно театрализовать эту сторону своей личности. Он вообще был мастером розыгрышей и манипуляций собственным имиджем и окружающими людьми. А в поэтическом общении с друзьями-поэтами, в частности, с Александром Леонтьевым и Олегом Дозморовым, Рыжий любил перевоплощаться в поэта-гусара девятнадцатого века,[14] работая, так сказать, в маске. По свидетельству Олега Дозморова, «Стихи уклониста...» отвечают на его стихотворение 1997 года, из которого и взят эпиграф, ср.:

Были б деньги, уехал бы в Питер,/ завернул по дороге в Москву./ Странствий северо-западный ветер/ вытер в парке осеннем листву.[15]

         Симметрии, обращения.Наряду с метаморфным сюжетом, тему творческого превращения всего (в том числе, низких реалий жизни и даже самого отказа от творчества) в поэзию, несет общая установка текста на орнаментальную симметричность структур. Все, что вовлекается в построение, принимает вид парных, тройных или множественных вариаций, контрастов, обращенных фигур, как бы наглядно демонстрируя превращение любых реалий – пейзажа, ломбарда, пьяного загула – в золото искусства.[16]

Зеркально-трансформативен, собственно, и весь сюжет о закладывании, а затем выкупании метафор/пейзажа.

         Инфинитивная структура. Общая симметричность инфинитивного костяка двух строф соответствует сюжетной (заложить, подкупитьвыкупить), причем выкупить – действие обратное к заложить, подобное подкупить и образующее пик виртуальности. Инфинитивный синтаксис вполне традиционен, но обычное нарастание его сложности[17] и обобщенной «чистой» модальности[18] сопровождается неполной проясненностью связей между опорными инфинитивами, как бы вторя неосновательности возводимых воздушных замков.

Зачин когда бы настраивает на ожидание последующего тогда (бы) – явного (ср. Когда волнуется желтеющая нива... – Тогда смиряется души моей тревога...)или подразумеваемого (Когда б имел златые горы… Все отдал бы за ласки, взоры..). Но тире в середине катрена эллиптично, означая то ли (а) целенаправленное завершение: *тогда/чтобы на эти деньги подкупить..., то ли (б) мечтательное продолжение начального списка: *когда бы заложить, подкупить, забуреть... Неопределенна и синтаксическая связь со II строфой: происходит уже совершенно бессоюзное нанизывание очередных инфинитивов, начавшееся в конце I: забуреть – расслабиться – податься – взять в кулак – выкупить… Как и в I строфе, во II неясно, докуда простирается действие союза (на этот раз где) – до конца строфы, до конца 3-й строки или только до слова кулак. Казалось бы, выкупание берез должно происходить в исходном ломбарде, то есть дома, но с другой стороны, где же и дружить с музами, как не в Петербурге.

Вся эта структурно-смысловая смазанность служит передаче общей атмосферы виртуального, в частности, алкогольного, отрешения от прозаической логики жизни.

         Ритм. Стихи написаны традиционным 6-ст. ямбом с чередованием мужских и женских рифм и соблюдением цезуры после 3-й стопы. [19] Оригинальный ход состоит в том, что первые шесть цезур – мужские, а две последние – дактилические. Перелом, приходящийся на драматическое березы выкупить,очень резок, он сразу запоминается, ибо накладывается на целый букет параллельных эффектов.

Именно здесь совершается сюжетный поворот от разрушительной растраты себя, денег, поэзии и природы к конструктивному поведению, что подчеркнуто позиционной и иной симметрией контрастирующих глаголов заложить/выкупить. Этому вторит обращение порядка слов: впервые в стихотворении дополнение (березы) ставится перед инфинитивом, причем оно соответствует последнему члену аналогичного начального перечисления (золотом берез), и зеркальность получившейся симметрии акцентирована тем, что остальные члены перечисления (с закатом, с облаками) идут после инфинитива и в прежнем порядке.[20] Контрастом ко всей предыдущей серии инфинитивов является и сама форма выкупить, – одна из всего двух в тексте, где ударение не на последнем слоге (вторая это раслабиться), и единственная с ударением на приставке.[21]

Таков мощный аккорд сдвигов в разных планах, аккомпанирующий кульминационному повороту событий.[22]

         Лексика. В коротком стихотворении представлены практически все стилистические регистры русского словаря: лексика поэтическая (музы, рубин заката, когда бы), нейтральная (сочинить, березы, Петербург, бросить, пить, военкомат), сниженная по смыслу (подкупить, ломбард, заложить, выкупить), сниженно-деловая, разговорная разной социальной окраски (порядком, податься, в два счета, резко, расслабиться, взять себя в кулак), просторечная и жаргонная (забуреть, кенты, свиней), областная (с вместо из [военкомата]). Эти слои то перемешиваются друг с другом, то образуют отдельные участки, в целом прочерчивая траекторию от высокой лексики к низкой и обратно к высокой, вторящую общей композиции: поэзия – бросить поэзию – вернуться в поэзию. Так словарный репертуар тоже поставлен на службу теме взаимного перетекания, взаимных метаморфоз поэзии и жизни.

         Рифма. Рифмовкав стихотворении предельно традиционная, точная, перекрестная. Все женские рифмы – на А, чем создается единый гласный стержень стихотворения; мужские же меняются: темное, заднее, низкое О в I строфе, острое верхнее И в финальных, инфинитивных рифмах. Есть и внутренняя рифмовка: в I-ой строфе полустишия, образуемые мужской цезурой, более или менее точно рифмуются друг с другом, причем тоже перекрестно (заложить – небес – подкупить – забуреть). [23]

Особый рисунок прочерчен продвижением инфинитивов в финальную позицию, где они, наконец, попадают под рифму. Эта заключительная рифма (пить/сочинить) подготовлена внутренней рифмовкой полустиший (заложить/подкупить) и вообще положением инфинитивов в предцезурной позиции (забуреть, выкупить), а также постепенным общим смещением инфинитивов вправо, от начал предложений к концам, в частности, из позиций перед дополнениями, к более конечным. В целом стихотворение как бы на наших глазах мутирует, трансформируясь из того типа, где инфинитивы находятся в началах строк, в тот, где они находятся в их концах (оба типа распространены в инфинитивном письме). [24]

         Фонетика. В этом плане примечательны как повторы, так и выделяющиеся на их фоне уникальные звуковые пики. Из метаморфно варьируемых повторных комплексов наиболее яркие это БРЗ: бирюза – берез – рубин заката – забуреть – резко бросив – березы; и ЗЛ: заложить – золото –  загуляв; СВНЕ: свиней - с воен(комата). Вообще же, перекличками в стихотворении охвачено почти все.

Но есть и звуковые фрагменты, которые, напротив, подчеркнуто уникальны, причем они сосредоточены в финале стихотворения. Это, например, единственное ВЫ- (и единственное ударное Ы) в кульминационном выкупить и вершинное слово поэма (с единственным в тексте зиянием гласных[25] и единственным Э), фонетической и графической выделенностью которого акцентирована его программная для стихотворения метапоэтическая семантика. Особым фонетическим пиком является оркестровка ключевого слова музами на М, поддержанная в смежном слове поэму (три М на шесть слогов).[26] Наконец, финальное сочинить содержит, помимо двух И в одном слове (единственный раз на весь текст), уникальное Ч[27] по соседству с еще одним сочетанием шипящего (Ж) с ударным Исдружиться). А поскольку кроме этого места Ж есть только в начальном заложить (и тоже перед ударным И), то происходит эффектное замыкание фонетической рамки.

            Таковы некоторые аспекты стихотворного мастерства, примененного в «Стихах уклониста» Бориса Рыжего, поэтический слух которого Александр Кушнер недаром назвал  абсолютным.[28]



[*] (Позднейшее добавление. Декабрь 2005 г.) Единственный известный мне опыт аналогичной многоступенчатой метаморфности — «Спекулянт»  (!) Волошина (1919; п. 1922)

Кишмя кишеть в кафе у Робина,Шнырять в Ростове, шмыгать в Одессе, Кипеть на всех путях, вползать сквозь все затворы,  <...> Менять все облики, все маски, все оттенки, Быть торговцем, попом и офицером, То русским; то германцем, то евреем; При всех режимах быть неистребимым, Всепроникающим, всеядным, вездесущим; Жонглировать то совестью, то ситцем, То спичками, то родиной, то мылом, Творить известья, зажигать пожары, Бунты и паники. Одним прикосновеньем Удорожать в четыре, в сорок, в сто, Пускать под небо цены, как ракеты, Сделать в три дня неуловимым, Неосязаемым тучнейший урожай, Владеть всевластью магии, играть на бирже Землей и Воздухом, Водою и Огнем, Осуществить мечту о превращеньи Веществ, страстей, программ, событий, слухов В золото, а золота — в бумажки, И замести страну их пестрою метелью. Рождать из тучи град золотых монет, Россию превратить в быка, Везущего Европу по Босфору; Осуществить воочью все россказни былых метаморфоз,  Все таинства божественных мистерий. Пресуществить за трапезой Вино и Хлеб Мильонами пудов и тысячами бочек) В озера крови, в груды мертвой плоти. В два года распродать империю, Замызгать, заплевать, загадить, опозорить, Кишеть, как червь, в её разверстом теле И расползтись, оставив в поле кости Сухие, мёртвые, ошмыганные ветром.



Примечания

[1] Без причины не терзаем/ почву белого листа,/ Бродскому не подражаем —/ это важная черта («Долго-долго за нос водит...», 1996; Рыжий 2003: 74). Памяти Бродского Рыжий посвятил несколько стихотворений.

[2] При жизни вышел лишь один сборник его стихов (Рыжий 2000), но стихи его публиковались в журналах, прежде всего, в «Знамени»; в конце 1999 года он был удостоен премии «Антибукер».

[3] Посмертно Рыжему была присуждена петербургская премия «Северная Пальмира» (2001) и продолжали выходить все более полные издания: Рыжий 2001, 2003, 2004 (с пространной био-аналитической статьей Казарин 2004); см. также статью Верхейл 2005).

[4] Кстати, то же анакреонтическое стихотворение известно и в державинском переводе («Богатство»), причем зачин Когда бы… налицо у обоих, ср. у Державина: Когда бы было нам богатством/ Возможно кратку жизнь продлить...). Но львовский текст красноречивее в «покупательном» и ряде других отношений, существенных для Рыжего; в частности, он инфинитивнее.

[5] Об инфинитивном письме, то есть, таком, как в «Устроиться на автобазу» Гандлевского, «Родиться бы сто лет назад» Бродского, «Грешить бесстыдно, непробудно» Блока, «Февраль. Достать чернил и плакать» Пастернака, «Одним толчком согнать ладью живую» Фета и сотнях подобных стихотворений, написанных за три века русской силлаботоники, см. Золотова 1988, Ковтунова 1986, Панченко 1993, а также мои работы (см. Литературу).

[6] О русских инфинитивных вариациях на тему «Быть или не быть?» см. Жолковский 2000.

[7] О генезисе этого стихотворения и его французском источнике см. Жолковский 2005в.

[8] Ср. еще:

Эмалированное судно,/ окошко, тумбочка, кровать, – / жить тяжело и неуютно,/ зато уютно умирать/.../ И я пытаюсь приподняться,/ хочу в глаза ей поглядеть./ Взглянуть в глаза и – разрыдаться/ и никогда не умереть («Эмалированное судно...», 1997; Рыжий 2003: 167);

От скуки-суки, не со страху/ подняться разом над собой/ и, до пупа рванув рубаху,/ пнуть дверь ногой./ Валяй, веди во чисто поле,/ но там не сразу укокошь,/ чтоб въехал, мучаясь от боли,/ что смерть не ложь./ От страха чтобы задыхаться,/ вполне от ужаса дрожать,/ и – никого, с кем попрощаться,/ кого обнять./ И умолять тебя о смерти,/ и не кичиться, что герой./ Да обернется милосердьем/ твой залп второй («От скуки-суки, не со страху...», 1998; Рыжий 2003: 194);

Это осень и слякоть. И хочется плакать,/ но уже без желания в теплую мякоть/ одеяла уткнуться, без стукнуться лбом./ А идти и идти никуда ниоткуда,/ ожидая то смеха, то гнева, то чуда./ Ну, а как? Ты не мальчик! Да я не о том —/ спит штабной подполковник на новой шинели./ Прихватить, что ли, туфли его в самом деле?/ и пойти по дороге своей темно-синей/ под звездами серебряными, по России,/ документ о прописке сжимая в горсти («Сколько можно, старик, умиляться острожной... », 1998; Рыжий 2003: 237-8);

С трудом закончив вуз технический,/ В НИИ каком-нибудь служить./ Мелькать в печати перьодической,/ Но никому не говорить./ Зимою, вечерами мглистыми/ Пить анальгин, шипя «говно»./ Но исхудав, перед дантистами/ Нарисоваться всё равно./ А по весне, когда акации/ Гурьбою станут расцветать,/ От аллергической реакции/ Чихать, сморкаться, и чихать./ В подъезде, как инстинкт советует,/ Пнуть кошку в ожиревший зад./ Смолчав и сплюнув где не следует,/ Заматериться невпопад./ И только раз – случайно, походя —/ Открыто поглядев вперед,/ Услышать, как в груди шарахнулась/ Душа, которая умрёт («С трудом закончив вуз технический...», 1998; Рыжий 2003: 239);

         Сесть на корточки возле двери в коридоре/ и башку обхватить:/ выход или не выход уехать на море,/ на работу забитьСесть на корточки возле двери в коридоре...», 2000; Рыжий 2003: 340);

Вдруг проснувшись в двенадцать утра/ на скамейке, дрожа с перепою,/ и летят по реке катера,/ и летят облака над рекою —/ на холодный гранит опершись,/ поглядеть на себя беспристрастно;/ всё проходит, особенно жизнь,/ что особенно нынче прекрасна («Знамя» 2003, 1).

[9] Подробнее см. Жолковский 2003а, 2004.

[10] Возможный источник вызывающе вольной утилизации пейзажного и поэтического материала – тоже метапоэтическая «Кофта фата» Маяковского (1914), открывающаяся строчками: Я сошью себе черные штаны/ из бархата голоса моего/. Желтую кофту из трех аршин заката./ По Невскому мира, по лощеным полосам его,/ профланирую шагом Дон-Жуана и фата. Перекличка тем более вероятна, что результатом этой утилизации и у Маяковского становится «шикарное времяпровождение в Петербурге» (Ср. Податься в Петербург, где загуляв… и По Невскому мира… профланирую…).

[11] «ЗАБУРЕТЬ... 1. Угол., мол. Неодобр. Зазнаться, загордиться... 2. Мол. Разбогатеть, преуспеть в бизнесе... 3. Угол. Умереть» (Мокиенко и Никитина 2000: 190).

[12] Настороженное отношение к официозному жанру поэмы роднило Рыжего с Александром Кушнером, в одном стихотворении которого есть строчка Зачем поэмы сочинять? («Отказ от поэмы»; 1974), а в другом читает стихи Пастернак, после чего только Лермонтов: «Чур, — говорит,— без поэм! Без поэм и вступления в Леф!”(«Мне приснилось, что все мы сидим за столом…»; 1995). Это излюбленная мысль Кушнера (см. также статью Кушнер 1985), обсуждавшаяся и в его разговорах с Рыжим (электронное письмо Кушнера ко мне от 18.02.2005).

[13] Об этом см. подробнее в Жолковский 2002. К «Грешить бесстыдно, непробудно…» Блока, восходит, вероятно, через «Устроиться на автобазу…» Гандлевского и «Родиться бы сто лет назад…» Бродского, стихотворение Рыжего «С трудом окончив вуз технический…», приведенное в прим. 8 (см. Жолковский 2004).

[14] Ср., например, послание «Другу-стихотворцу» (1997), обращенное к Александру Леонтьеву (Рыжий 2003: 99).

[15] Любезно сообщено самим Олегом Дозморовым в электронной переписке.

[16] Так, 2-я строка (Всю бирюзу небес, все золото берез) симметрично делится пополам не только цезурой, но и множественным параллелизмом грамматических и фонетических конструкций. На это накладывается броский контраст: внешне сходные бирюзу и берез структурно противопоставлены: бирюза — метафора (как золото), берез — реалия (как небес); контрастна также огласовка полустиший: упор на У в первой половине (всю бирюзу) сменяется двойным О (золото берез) во второй. На симметричные пары делится цезурой и рифмующаяся со 2-й строка 4-я (Порядком забуреть, расслабиться всерьез), но теперь это сделано на материале не номинативной конструкции (дополнения с зависимым), а глагольной (сказуемое плюс наречие); симметрия же использована не продольная (abab), а зеркальная, зияние (аbba).

[17]В I строфе 4 инфинитива: первый господствует на пространстве двух строк, это широкое спокойное начало; под второй и его зависимые отведена уже только одна строка, а под третий и четвертый — по пол-строки, так что ритм постепенно учащается; но членения правильные, порядок слов прямой, без инверсий, перебивок и анжамбманов.[17] Во II строфе вдобавок к придаточному предложению (с где, симметричным начальному когда), появляются два деепричастных оборота (загуляв...; бросив..) и двухступенчатая глагольность (бросив пить), увеличивается число глагольных форм (теперь их 8), в том числе инфинитивов (теперь их 6), усложняется порядок слов и несовпадение синтаксических членений со строкоразделами.

[18] Как это часто бывает в инфинитивном письме, более или менее конкретный, в данном случае условный, модус начала (когда бы), постепенно растворяется в обобщенной квази-абсолютной модальности продолжения: начальное бы все больше забывается и аннулируется.

[19] В этом размере почти всегда соблюдается цезура после 3-й стопы, но она может быть мужской (М) или дактилической (Д), иногда неоднозначной (М/Д) и очень редко вообще отсутствовать (БЦ); чаще всего, особенно в ХХ веке, в стихотворении применяется либо первый тип, членящий строку на симметричные половины, либо второй, объединяющий ее или разбивающий на три части (см. Гаспаров 1974: 115-121). Когда же они сочетаются, переход от одного к другому может играть роль эмфазы, ритмического курсива.

 У Рыжего есть около десятка стихотворений в 6-ст. ямбе, в том числе: «Робинзон» (1996; 18М, 4Д); «...Хотелось музыки, а не литературы...» (1996; 1Д, 2 М/Д, 4Д, 1БЦ: хотелось живописи, а не стиховой, причем цезура тематизирована и прямо названа в следующей строке: стопы ямбической, пеона и цезуры); «Отрывок большого стихотворения» (1996; 17М, 1Д — в заключительной строке: где блата топкие и воды Ахерона); «Вот дворик крохотный, в провинции печальной...» (1997; 13Д, 3М/Д); «Другу-стихотворцу» (24М, 4Д — в последних 5 строках); «Офицеру лейб-гвардии... г-ну Дозморову....» (1997; все 28М); «Жизнь — суть поэзия, а смерть — сплошная проза...» (1998; 3Д, 3М, цезура тематизирована); «Путешествие» (1998; 27М, 1Д — в цитатной строке в середине текста: Там были девочки: Маруся, Роза, Рая). Как видно из этого (далеко не полного) свода, Рыжий редко разделяет два основных типа цезур, чаще смешивает их в одном стихотворении, иногда с явной установкой на тематизирующий контраст.

[20] Что касается выкупания не метафор, а самих берез и закатов, то это, по-видимому, еще одно проявление того духа пьяной мужской решимости, в котором выдержан весь сюжетный поворот и которым дополнительно мотивируется непринужденность рассматриваемого отрыва берез от заката и облаков.

Стоит заметить, что переход к дактилической цезуре сочетается в этой строке с ударением на I стопе (на берЁзы), благодаря чему в целом скорее сохраняется, нежели нарушается, двучленная симметрия строки, то есть выдерживается «архаизирующая» (а не «традиционно-модернистская», с установкой на трехчленность) трактовка 6-ст. ямба (ср. Гаспаров 1974: 119-121).

[21] Приставка вы- практически единственная в русском языке, перетягивающая в инфинитиве ударение на себя.

[22] Этот радикальный поворот хорошо подготовлен в предыдущей, 5-й, строке, где по содержанию он совершается на волевом уровне, а просодически имеют место все шесть метрических и одно лишнее внеметрическое ударение (на вдруг), чем подчеркивается энергичное взятие себя в кулак и резкость отказа от пьянства. На резкость работает и аллитерация предударных ррезко бросив) и грубоватая просторечность самого слова резко.

Дактилическая цезура в последней строке уже менее неожиданна, во-первых, потому что она не первая в стихотворении, а во-вторых, благодаря нейтральному порядку «глагол – дополнение» (сдружиться с музами).Последняя синтагма, поэму сочинить, где дополнение предшествует инфинитиву, тоже вполне уравновешенна, поскольку во-первых, это не предцезурная конструкция, а во-вторых, поэма здесь не определенная (в отличие от берез, которые упоминались ранее), не конкретная, а размыто-обобщенная — имеет место как бы сложный глагол поэму-сочинить.

[23] Во II строфе, по ходу усложнения структуры, положение с цезурой меняется и четкой звуковой переклички полустиший нет.

[24] В I строфе заложить и подкупить стоят перед дополнениями, забуреть и расслабиться – не имеют дополнений, подкупить и забуреть расположены в исходах полустиший. Во II строфе податься и взять стоят в начале строк, а в бросив пить инфинитив поставлен в конец синтагмы и строки, но он пока что не того ранга, что вся серия (он не однороден с остальными, подчинен деепричастию). В поворотном березы выкупить инфинитив стоит уже в исходе полустишия и после дополнения. Сдружиться с музами – шаг назад, и лишь в поэму сочинить инфинитив расположен после дополнения, в конце строки и притом он в правильном синтаксическом ранге; фонетически финальное -ить лежит на хорошо подготовленном пересечении пить, сдружиться и предыдущего и в сочинить.

[25] В этом отношении к нему приближается только слово военкомата, но там зияние нарушено йотированием: [войэн].

[26] В I строфе М появляется разрозненно, всего 3 раза, а во II оно начинает аккумулироваться в предпоследней строке (с закатом, с облаками), готовя тройной всплеск в финале.

[27] В словосочетании в два счета шипящий не Ч, а Щ.

[28]на вечере его памяти в Москве в октябре 2004 г.

Литература

Верхейл, Кейс 2005. Любовь остается. Вступительное слово к русско-голландскому сборнику Бориса Рыжего «Облака над городом Е»// Знамя 2005, 1: 157-166.

Гаспаров, М. Л. 1974. Современный русский стих. Метрика и ритмика. М.: Наука, 1974.

Жолковский, А. К. 2000. Бродский и инфинитивное письмо. Материалы к теме// Новое литературное обозрение, 45. С. 187—198.

Жолковский, А. К. 2002. К проблеме инфинитивной поэзии (Об интертекстуальном фоне "Устроиться на автобазу…" С. Гандлевского) // Известия РАН. Серия литературы и языка, 61 (1). С. 34—42.

Жолковский, А. К. 2003а. Инфинитивное письмо: тропы и сюжеты// Эткиндовские чтения. Сб. статей по материалам Чтений памяти Е. Г. Эткинда (27-29 июня 2000). Ред. П. Л. Вахтина, А. А. Долинин, Б. А. Кац и др.СПб.: Изд-во Европейского Ун-та в Санкт-Петербурге. С. 250 – 271.

Жолковский, А. К. 2003б. У истоков пастернаковской поэзии: О стихотворении «Раскованный голос»// Известия РАН. Серия литературы и языка, 62 (4), 2003: 10-22.

Жолковский, А. К. 2003в. Об инфинитивном письме Шершеневича// Русский язык в научном освещении 6 (2), 2003: 100—117; а также в кн. Русский имажинизм. История, теория, практика/ Сост. В. А. Дроздков и др. М.: Линор, 2003. С. 291—305.

Жолковский, А. К. 2003г. Об одном казусе инфинитивного письма (Шершеневич — Пастернак — Кушнер)// Philologica, 2001/02, т. 7, 17/18: 261—270.

Жолковский, А. К. 2004. Инфинитивное письмо и анализ текста: "Леиклос" Бродского. В.: Поэтика исканий или поиск поэтики. Материалы международной конференции-фестиваля "Поэтический язык рубежа ХХ—ХХI веков и современные литературные стратегии"/ Ред.-сост. Н. А. Фатеева. М., Азбуковник, 2004. C. 132—150.

Жолковский, А. К. 2005а. Cчастье и права sub specie infinitivi (Пушкин ["Из Пиндемонти"]// А. К. Жолковский. Избранные статьи о русской поэзии. Инварианты, структуры, стратегии, интертексты. М.: РГГУ, 2005. С. 432-443.

Жолковский, А. К. 2005б. Мотать — таить (Об одном переводном тексте Ходасевича)// А. К. Жолковский. Избранные статьи о русской поэзии. Инварианты, структуры, стратегии, интертексты. М.: РГГУ, 2005. С. 280-291.

Жолковский, А. К. 2005в. Русское инфинитивное письмо на rendez-vous: Фет/Мюссе// Delalittératurerusse: mélangesofferts à MichelAucouturier. Ed. CatherineDepretto. Paris : Institutd'étudesslaves, 2005. P. 34-49.

Золотова, Г. А. 1998. О композиции текста // Г. А. Золотова, Н. К. Онипенко, М. Ю. Сидорова. Коммуникативная грамматика русского языка. М., 1998. С. 440—469.

Казарин, Ю. 2004. Поэт Борис Рыжий: постижение ужаса красоты./ Рыжий 2004: 521-814.

Ковтунова, И.И. 1986. Поэтический синтаксис. М., 1986. С. 159—160.

Кушнер, Александр. 1985. Душа искусства// Александр Кушнер. Аполлон в снегу. Заметки на полях. Л.: Советский писатель, 1991. С. 201-210.

Мокиенко, В. М. и Т. Г. Никитина 2000. Большой словарь русского жаргона. СПб: Норинт, 2000.

Панченко, О.Н. 1993. Номинативные и инфинитивные ряды в строе стихотворения// Очерки истории русской поэзии ХХ века. Грамматические категории. Синтаксис текста/ Ред. Е.В. Красильникова.М., 1993. С. 81—100.

Рыжий, Борис. 2000. И все такое... Стихотворения/ Сост. Г. Ф. Комаров. СПб:Пушкинский фонд, 2000.

Рыжий, Борис. 2001. На холодном ветру. Стихотворения/ Сост. Г. Ф. Комаров. СПб: Пушкинский фонд, 2001.

Рыжий, Борис. 2003. Стихи. 1993-2001/ Сост. Г. Ф. Комаров. СПб. Пушкинский фонд. 2003.

Рыжий, Борис. 2004. Оправдание жизни. Екатеринбург: У-Фактория, 2004.