* * *

Треножник мой, качаясь на болоте,
немыслимый на месте
посусветней,
застигнутый в неначатом полете
меж тиной и галактикой соседней,

треножник мой, колеблемый в осоке,
в печали камышовой,
тростниковой,
не замшевый, не, как они, высокий,                       
но, как они, тревожный, нетолковый,

треножник мой, с повадкой неземною,
как мыслящий, качаясь
над трясиной...
Не можешь ты расстаться не со мною:
с угрюмым светом, с песнею осенней.

РИФМА

Как женщина, негромкая с утра,
с пергаментными нежными тенями -
ты, рифма бедная,
любой
дороже и лихой, и небывалой.

Она стоит в халатике цветном
на кухне, освещенной первым снегом,
единственная -
и своей
не сознает, сжимая сердце, силы.

 
КРУГ
                             Так долго вместе прожили...
                                                          И.Бродский

Мы прожили почти... Но в круге
нас не было, мы были за
- в моей Твери, твоей Калуге
- в твоей Твери, моей Калуге,
в начале, то есть в эпилоге
в окне твердела бирюза.

Нас прочило друг другу столько
вещей, добытых не трудом...
Но эта шаткая постройка
уже постольку стала: дом.

Мы прожили... Прожили. То и
останется, что сможет - без.
И кто те слившиеся двое,
не поделившие небес?

ДВОЕ

                       Похоронили матерей,
на мартовском ветру стояли.
И смысл, и волю потеряли
и сделались себя старей.
Осталась я у них одна
на всем жестокосердном свете.
И ни оврага, ни холма -
лишь ровный голос на кассете
с небес не толще полотна.

                       Четыре нежные руки
меня отрывисто касались.
Ключицы скрипнули, раскрылись,
и сердце треснуло, как наст.
Пока неслась дневная мгла,
пока мело по снежной мели -
я б их оставить не могла.
Я им была как мать, не мене -
но, Господи, как я мала.

                       Греми же, мартовская жесть,
жестоковыйные морозы!
Больней любовь на свете есть
горящей на щеке угрозы -
слепая ласковая лесть.
Разлука выпорхнет - и во
все концы! - не оттого ли,
что смысла нет в добытой воле?
Но и в неволе нет его.

* * *

                                                           Г. Стариковскому

- Ибо любая вода,
                       в тысячу ватт закат -
Понт:
горизонт
                       тем и чреват.

Знак бесконечности: бант,
                       дельты атласных лент,
глин
голубых
                       кожа, ладонь

дна, где любой - Гераклит,
                       скороговорки рек:
грек
или рак -
                       оба рекли.

В ВОЛНАХ

Мне сегодня, дураку, дурново.
Поделом мне, дураку, говорю.
                       Пестрота какая тут, карнавал
парусов и больших кораблей.

Вон волна какая - словно волан,
с пенной сеточкой волна, с бахромой...
                       Как без нас уплывал караван
за палящею, за вязкой хурмой!

И любой теперь бархан будет - рок,
и горбы идут, горбы, как судьба.
                       Вот теперь тебе, дурак, и урок -
и урюка тебе фунт, голытьба.

(Усмехается тут кто? - я сама!
Я сам-друг и сам дурак без ветрил.)
                       - Не сходи ты, - говорил же, - с ума!
Я не помню уже, кто говорил.

У бортов огромных, как дурново! -
Поплыву меж досок и пенных риз.
                       Сверху - гипсовой волны арт-нуво -
вверх и вниз я поплыву, вверх и вниз.

Не с лепниной, крутолоб, потолок,
не тяжелой - узоры - стены:
                       я в глаза ей загляну, поплавок,
наклоненной не ко мне глубины.

Хорошо мне, дураку, без руля!
Потеряла я тебя, рулевой.
                       Как вода, меня качает земля,
нетяжелый поплавок полевой.