Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2005, 1

Александр Червинский. Шишкин Лес. Роман. Виктор Пелевин. Священная книга оборотня. Роман. Виктор Шендерович. "Здесь было НТВ" и другие истории

Я вас порадую, прекрасная читательница, просвещенный читатель. На этот раз нам повезло: чтиво под Рождество надыбано - первый сорт, хоть и не по гамбургскому ГОСТу. По крайности, первые две книжки - препараты нового поколения, мечта обжор: поглощаются с жадностью, аппетит утоляют - и выводятся из организма стремительно и без следа, не обременяя ни единой лишней калорией. Другими словами - обильная пища, от которой худеешь, лакомство с клизматическим эффектом; на праздники - самое то!

Начинаю представление.

Александр Червинский. Шишкин Лес: Роман. - СПб.: Амфора. ТИД Амфора, 2004.

"Похоже, мы держим в руках самый русский роман за последнее десятилетие", - написано на тыльной стороне обложки. Не так уж трудно догадаться, какой частью тела написано, - при занятых-то руках, - но какова дальнозоркость! - и хорошее настроение не покинет больше вас, только расслабьтесь; неглубокий массаж мозгов не изменяет конфигурации основных извилин.

Вещица сочинялась как сценарий телесериала. Но воплотить ее на экране в высшей степени затруднительно. Во-первых, главный герой обязательно должен напоминать автора "Дяди Степы" и здешних гос. гимнов - на это весь расчет, - а поди найди актера с такой фактурой - а потом всю жизнь откупайся от прототипа и его бесчисленных наследников. Как говорят тонтон-макуты, замучаешься пыль глотать.

Во-вторых, главный герой этот самый, как и все остальные персонажи, съедобен только под очень пахучим, очень кисло-сладким соусом - чтобы в носу щипало, как на гражданской панихиде, когда покойнику все прощаешь хотя бы из жалости к себе. Надо, значит, надеть на телеобъектив специальную насадку для теплоты чувств, - не то камера выдаст черт знает что, типа стада тлей на кочне: ну кого заинтересует в таком сюжете приязнь-неприязнь между отдельными особями, не говоря уже - степень между ними родства?

В печатной же (или, если угодно, романной) версии такой сентимент-фильтр установлен. Причем с изумительной ловкостью.

Александр Червинский, без сомнения, мастер (он, кстати, сценарист "Блондинки за углом", "Снова неуловимых", "Афганского излома" и других теле-кино-хитов). Персонажи у него без передышки - не сказать: взаимодействуют, но, во всяком случае, - включают и перключают каналы взаимосвязи.

Так вот, в данном шедевре смонтировано устройство, позволяющее смотреть на историю малоправдоподобного убийства и совсем неправдоподобного расследования, вскрывающего историю (заведомо фальшивую) по-настоящему несимпатичной семьи, - глазами, горящими от интереса и увлажненными сочувствием.

А именно - глазами убитого.

Он погиб. Но закадровый голос, повествующий о дальнейших событиях, принадлежит ему. Всеведение и вездесущность мертвеца заменяют скрытую видеосъемку и магнитозапись. А поскольку в роли самодеятельного сыщика и мстителя - родной загробного повествователя отец (по профессии - больше, чем поэт; напоминающий, как две капли воды, сказано уже кого; знаменитость, именуемая на девятом десятке не иначе как Степой), - то вот вам и необходимый эмоциональный микроклимат. Ну как не разделить взгляд умершего сына из вечной разлуки: старик так трогательно храбр, так мило комичен, так обаятельно умен, - не правда ли?

Правда. И зря, вообще-то, С. В. Михалков обзывает интересующее нас произведение "художественно оформленной сплетней". Ничего подобного. Наоборот, это самое настоящее житие, и с подвизающимся тут святым и блаженным общего у С. В., я почему-то уверен, - только внешность и карьера.

И (отдадим Александру Червинскому всю имеющуюся у нас в запасе справедливость: он угадал нечто важное) выдающийся талант самосохранения. Талант, созданный из инстинкта - как алмаз из графита - чудовищной тяжестью исторических обстоятельств. Талант, заменивший герою Александра Червинского так называемую душу: несокрушимый протез. Практически не слабей, чем у Сталина, - с той разницей, что Сталин таким родился, - ну и что способ освобождаться от людей у него был другой.

Хотя что значит - другой? Про Степу в этом романе ничего такого не известно. Худшее, что про него рассказано, - это что он отмежевался от одного из сыновей, смывшегося за границу. Подписал - вместе с женой - заявление в газету. Да и то ввиду угроз непреодолимой силы ("- На выборах в секретариат Союза писателей меня теперь, конечно, п-п-п-прокатят... И Лешку уже не выпустили в Канны. И отменили твои гастроли в Италию. И Коте надо поступать в институт") - а капитуляция предложена почетная (год - 1983-й):

"- И они не требуют, чтоб мы от Макса отказывались. Не надо даже писать, что мы его поступок осуждаем как антисоветский. Достаточно указать, что мы не разделяем взгляды и преданы Родине и п-п-партии. Вот, смотри.

Достает из ящика буфета лист бумаги с текстом.

- Ты что, уже написал?

- Да. Видишь, я тут, поскольку мы не члены, слово "партия" даже не пишу. Просто "преданы Родине". А ведь это так и есть. Мы же Родине преданы. Тут все искренне".

То есть перед нами безумно совестливый человек. Без пяти минут академик Сахаров. Но упакованный не хуже настоящего Михалкова. И это немножко смешно. Есть такие карьеры, в которых проблема совести решается оперативным путем, с ходу и навсегда. И с тех пор не стоит вообще. Вообразим того же Сталина в мучительных раздумьях: а хорошо ли, дескать, я поступаю? не заест ли меня впоследствии стыд?

Нет уж. Императив у Шер-Хана - и у Лизоблюда Табаки - хоть и категорический, но кантовского подревней. Называется - целесообразность. Цель - пережить всех. Средства - у каждого по способностям. Например, тактика Лизоблюда Табаки - благодарное благоразумие: "Нам, шакалам, гордость ни к чему".

Как ни странно, этим девизом удобней всего передать тональность "Шишкина Леса" - нет, не тему славного деда Степы, а идейный интеграл произведения.

Дело в том, что перед нами не просто детектив, а детектив с идеей. Безыдейщины гостелевидение не любит - а рисовался-то воображению сериал. Идея же, достойная сериала, в нашем окоеме одна: до чего же мы, ребята, удивительный народ! Выбрать позволяется только ракурс. А у сценариста, проживающего, как Александр Червинский, за океаном, даже и выбора нет. Максимум, что он может себе позволить, это многогранность. То есть артикулировать заданный ракурс не одним глубокомысленным афоризмом, а, скажем, целыми двумя. Естественно - повторяя их почаще.

Первый в нашем случае афоризм: человек существует не сам по себе, он частица некоей общности. Тут и поклон - верней, кивок - в сторону гуманизма, и привет соборности, но чисто конкретная трактовка утеплена: все мы, если вникнуть, одна семья, хотя среди нас и не без урода.

"...Где кончаюсь я и начинается все остальное? Где граница между мной и этой деревней, этой картошкой, этим лесом и этой мусорной свалкой?"

"...Где кончаюсь я и начинается кто-то другой? Понять это совершенно невозможно".

Следующий афоризм не так оригинален, зато и не нуждается в комментариях. Достаточно знать, что одну из своих премий Степа получил за текст, озаглавленный "Наша история". Подобно некоторым другим Степиным изделиям, текст полюбился Сталину. А также, по-видимому, выразил задушевное убеждение всех советских людей - сформулированное лагерником и обэриутом Зискиндом. (Имени у него нет - зачем? и так ясно, что еврей; что и ценно - телезритель убедится: евреям, даже репрессированным, не вовсе чужд патриотизм.) Прочитав "Нашу историю" в рукописи, Зискинд этот непутевый выразился так (а год якобы 1932-й):

"- ...Знаешь, очень странное впечатление. С одной стороны - полное говно. А с другой стороны - это наша история и другой у нас нет.

Так впервые была произнесена эта фраза. Потом папа вставил ее в свою "историю"..." - Александр же Червинский превратил в лейтмотив.

Не настаивая, понятно, на экскрементальном оттенке. Упирая исключительно на то, что другого не дано. И что какие могут быть счеты между своими - допустим, между т. н. палачом и т. н. жертвой? Кто выжил, тот и прав. Только надо, чтобы все, кто таким образом доказал свою правоту, сплотились теперь наподобие дружной опять-таки семьи.

Как видим, афоризмы не просто согласованы, а заплетены в косичку.

Я и говорю: Александр Червинский - мастер. Более того - виртуоз. Владеет всеми приемами сюжетосложения. То есть, собственно, тремя.

Любое событие в клане Николкиных (я и позабыл сказать: Степа - вообще-то не Михалков, а Николкин, его дети - естественно, тоже, а "всякие буквальные совпадения непреднамеренны и случайны") - так вот, любое событие в Шишкином Лесу и в романе происходит по одной из трех причин:

либо кто-то когда-то с кем-то переспал - благодаря чему пересекаются генофонды и легенды даже незнакомых между собой людей;

либо с кем-нибудь вступила в контакт или конфликт госбезопасность - благодаря чему персонажи пропадают и появляются, когда удобно Александру Червинскому; помимо этого, она же, ГБ, обеспечивает справедливый финал;

либо, наконец, в чью-нибудь биографию вмешался лично Сталин - и осчастливил.

Ничего не поделаешь. Другой истории у нас ведь нет.

Зато читать легко. Хорошо выдержанная чепуха. Неподдельная русская. На полезном, на рафинированном американском постном масле.

Виктор Пелевин. Священная книга оборотня: Роман. - М.: Изд-во Эксмо, 2004.

Книга сочинена с явным удовольствием, без внутренних помех, на любимую, многажды перетертую тему. То есть опять про Пустоту с большой буквы. И опять с цитатами из трактатов.

Но заодно и про некую очень специальную службу. Так что в тексте и стреляют, и бутылкой по тыкве шарахают, и на кетамине зависают, плюс присущий недалеким этим людям самоубийственный мистический патриотизм с надрывом.

Плюс многозначительные метафоры, реализованные в сказочных перевоплощениях.

Лиса-оборотень - фигура из древнекитайской демонологии - промышляет проституцией в нынешней столице нашей родины. Рассказывает много интересного про гостиницу "Националь", про тамошний бар, живопись в коридорах, про мебель в номерах категории "Б".

А также, само собой, философствует.

И влюбляется - в руководителя отдела сказанной спецслужбы.

И с ним теряет - в полуторатысячелетнем возрасте - голову и невинность. (Тут масса поразительных сведений об анатомии этих лис.) По поводу чего комплексует и опять-таки философствует, и цитирует стихи то по-английски, то по-испански.

Короче - политический супербоевик, роковая lowe-story, эротика с отклонениями, нефтедобыча с метафизикой, эзотерическая притча с философскими диалогами, - чего еще надо? Как бы раскрашенный чертеж: матрешка, распиленная по вертикали. Сленг Интернета и дискотек. Суждения о Толстом, Достоевском, Набокове. Когда уместно - французские фразы. И сюжет, при каждом сексуальном акте ускоряясь, буквально летит к трагичному, но просветленному концу.

Положим, все это - на любителя. Но таковой, как известно, имеется в промышленных количествах. Признаюсь, что и сам получаю удовольствие, находя в деревянном чреве предпоследней матрешки - о, да, пустоту, но с маленькой буквы, и в этой маленькой пустоте - хоть и не Кощееву иглу, а все же иголку вполне живую, скажем - сосновую.

Я некогда имел уже честь докладывать вам, что Виктор Пелевин - хоть и модный беллетрист, а что-то такое соображает насчет реального положения в Отечестве (где, правда, не живет, но это, наверное, к лучшему для него). И соображает с болью - настоящей или притворной - откуда мне знать? И эта боль - допустим, если нам так почему-то легче, что притворная, - подсказывает ему очень выразительные картинки, вроде политических комиксов или карикатур. И хотя сам Пелевин, без сомнения, густопсовый идеалист (субъективный или объективный - точно не скажу), иные страницы его прозы очень даже освежают читателю восприятие материи, данной нам в ощущениях.

Жаль, что выписывать не всегда удобно. Как правило, Виктор Пелевин передает свои озарения персонажам, лексически бесцеремонным, к тому же высказывающимся в обстановке полного интима... В общем, чтобы не злоупотреблять отточиями, лучше пересказывать мысли Пелевина своими, цензурными словами.

Например - тончайшее рассуждение о различной квалификации т. н. интеллигентов и т. н. интеллектуалов. Интеллигенты - примерно так некто Павел Иванович, политолог и сексот органов, толкует героине (чье имя, кстати, неудобоназываемо) в то время как она за небольшой гонорар охаживает его Русской Плетью, - интеллигенты исчислялись в одной только Москве сотнями тысяч. И все они ежедневно занимались тем, что за копейки ублаготворяли (умолчим - как) омерзительному красному дракону некий, довольно обширный участок эпидермы. И, разумеется, ненавидели дракона, и мечтали о зеленой жабе, которая за то же самое станет им платить вдесятеро больше. Жаба, действительно, пришла - и платить, действительно, стала несравненно круче, - но и потребовала куда более глубокой и нежной обработки, причем фрагмента с меньшей поверхностью. Так что там, где трудились сто тысяч, достаточно стало троих, но высококлассных специалистов. Дальше можно и процитировать:

"- А кто именно из ста тысяч пройдет в эти трое, выяснится на основе открытого конкурса, где надо будет показать не только высокие профессиональные качества, но и умение оптимистично улыбаться краешками рта во время работы...

- Признаться, я уже потеряла нить.

- А нить вот. Те сто тысяч назывались интеллигенцией. А эти трое называются интеллектуалами".

Довольно реалистичной представляется мне и общая характеристика текущего момента - или процесса, как угодно:

"Реформы, про которые ты слышала, - пишет лиса-оборотень другой такой же, - вовсе не что-то новое. Они идут здесь постоянно, сколько я себя помню. Их суть сводится к тому, чтобы из всех возможных вариантов будущего с большим опозданием выбрать самый пошлый. Каждый раз реформы начинаются с заявления, что рыба гниет с головы, затем реформаторы съедают здоровое тело, а гнилая голова плывет дальше. Поэтому все, что было гнилого при Иване Грозном, до сих пор живо, а все, что было здорового пять лет назад, уже сожрано". И т. д.

Такая вот политграмота. Не приходится удивляться тому, что некоторые - в том числе и сам Виктор Пелевин - предпочитают Пустоту. Он знает в ней толк и описывает с большими подробностями.

Но что касается рекомендуемого им - и практикуемого в его сюжетах - выхода из Пустоты в Любовь, - это, извините меня, понты. Интеллигентно (не интеллектуально) говоря - лажа слащавая.

Хотя и без этого нельзя. Читают-то Пелевина - как и всех - главным образом дамы да девицы.

Виктор Шендерович. "Здесь было НТВ" и другие истории. - 2-е изд., испр. и доп. - М.: Захаров, 2004.

Non-fiction. Чисто человеческий документ. Тощенький такой мемуар. Пригодится историкам, а для нас любопытен лишь поскольку автор - популярная, хоть и странная личность: любит шокировать население нетрадиционной политической позой. Вплоть до того, что вслух вышучивает генеральную линию, и краткий курс, и даже отдельных руководителей партии и правительства.

Теперь он делает это по радио, а раньше - в телевизоре. Откуда его за это турнули. О чем и книжечка.

Не чересчур смешная, между прочим, - даром что такой забавник. Написана с жаром. Как если бы автор думал, что это важно знать - как это бывает, когда кому-нибудь - человеку или группе людей - перекрывают кислород.

Всем откуда-то и без него известно, как это бывает. Как должно быть: наезды, разводки, фильтрованный базар, нефильтрованный базар, вытоптанная поляна; кто покупается, кто продается, кто совершенно бесплатно и с удовольствием предает. Но ироничного юмориста все это, представьте, так удивляет, словно он ожидал чего-то совершенно другого.

Впрочем, это же дела давно минувших дней - почти четырехлетней давности, - тогда многие страдали разными иллюзиями. Вот и Виктор Шендерович, играя щедринского Ерша, фактически свалял Пискаря Премудрого - отправился к щуке спрашивать прямо: знает ли она, что такое добродетель.

И получил, как положено, ответ исчерпывающий. И расстроился.

"Как поступает человек, которому раз за разом лгут в лицо? В самом тихом случае - он просто встает и уходит. Наверное, так и надо было сделать, но никто не решился... Ребята сидели подавленные, на Светлане лица не было. А Президент был бодр, корректен и обаятелен - и прощаясь, всех еще раз обошел и за руку попрощался".

Очень колоритный психологический этюд. Но - улыбки не вижу, не слышу жизнерадостного смешка. И сам не нахожу финальной шутки. Поэтому заимствую с другой страницы первую попавшуюся:

"Надо увеличивать скорость прохождения сигнала к голове, братцы-диплодоки".

Это соотечественникам такой сострадательный совет. Чтобы, значит, бывшие советские не погибоша аки ящеры из-за специфики менталитета.

Жаль Виктору Шендеровичу диплодоков. Потому что сатира - прекраснодушна; сатира - как писал за миллион лет до нашей эры Самуил Лурье, - приемная дочь утопии.

А вот подумать: каково бы это получилось, если бы ящеры выиграли у млекопитающих ту, самую первую мировую войну?

Нет уж, братцы-диплодоки, давайте останемся при своих традиционных ценностях, они же - челюсти: Державность и Соборность. А Чарлзу Дарвину - горячий привет!

С. Гедройц

Версия для печати