* * *

Ты всегда любил появляться в компании женщин.
И стоишь теперь в книжном шкафу между Брик и Бронте…

* * *

Любовь была немой:
у нас не было своих песен.
Любовь была закрытой:
у нас не было будущего.
Любовь была одинокою - без свидетелей.
Любовь была напрасной, была постыдной… 

И все же она и без вина - сверкала. 
Без нефти - пылала
и без глазниц - глядела.
Словно звезда держалась над пустотою… 

* * *

"С собой покончить" - кажется на вид
мотивом лишь для театральных поз… 
О том, кто неудачный суицид
предпринял, - говорят, что "он всерьез 
не сможет никогда". - Но, возвратясь
к попыткам, ищут способы… 
			Любой
уже законченной любви итог 
и есть самоубийство: столько раз
от страха неуверенной рукой
умышленно подстраивая сбой,
ты - научившись - наконец-то смог. 

* * *

Поместили в клетку - чтоб не упал -
бывший дом садовника возле той
виллы, где мы гуляли. Окна овал
занавешен… Походя ты сказал,
что хотел бы здесь жить со мной. 

На узорной калитке замок отбит;
пара сфинксов перед крыльцом…
Кипарисов ряд вдоль пути двойной…
Заколоченный, ветхий давнишний сон -
лишь любовникам приоткрыт. 


* * *

Ты каждый раз любезно оставлял,
чтоб облегчить мучения разлуки,
какой-то фетиш, - словно обезьяне,
мечтавшей быть тобою.
		  Подвернув
два раза рукава на пиджаке
зелено-синем, старом, - вышла в парк… 
Пиджак смотрел, как мяч среди деревьев,
гонимый полумесяцами икр, 
мелькал. Сверкали белые улыбки…
"А я - его пиджак!" - твердила вещь
с немым упорством, свойственным вещам.
"А сколько дней прошло с позавчера?" -
спросила дочь. 
            И вправду - Боже! - сколько?..

* * *

…Отступать не желая, на принципы напирали,
словно были действительно значимы те слова:
"Никакая женщина мной управлять не вправе!"
"А мужчина не вправе забрать себе все права!"

Эти двое придуманных - "женщина" и "мужчина",
воплощенные нами, нас - истерзав, изжив - 
разлучили… С ожесточеньем неразлучимо
боевое знамя, бравурно-пустой призыв…

* * *

Ты - всегда за собой оставлявший последнее слово -
отомстил мне тем, что заставил себя простить. 
Я теперь не могу из пространства извлечь пустого
повод быть оскорбленной, преследовать и просить…

Не могу припереть тебя к стенке вопросом… или
запереться на ключ, не давая прокрасться снам.
- Так же, как преградить дорогу к твоей могиле
пилигримам, что вереницей проходят там.

* * *

Я помню: мы в Венеции, в кафе;
ты задаешь вопрос моей подруге:
"Ну, что мне делать со своим умом?"
Она: "Неплохо бы его проверить…"
- Мне показались скучными вы оба,
и, встав, я молча вышла… Вдоль стены
стояли и играли на гитарах
подростки, и держались потесней, -
дыханьем согреваясь. Не кричать
старались, чтоб не заглушать соседа...
В распахнутых футлярах от гитар
поблескивали мелкие монеты.

Мне захотелось глубоко вздохнуть…
Меня вместила пасмурная площадь -
как бархатные черные футляры
вмещают блеклый ледяной обол… 

* * *

Все как будто зашито хирургом; за слоем слой
все срослось… Остается открытой одна лишь рана, 
источая слова о тебе… Вероятно - рано
или поздно - она затянется немотой.
Или будут слова о других - как вода из крана…
Все равно в первый раз исторгнутые тобой. 

* * *

Наконец-то все прояснилось:
ты стал дорогой,
по которой проходят многие. 
Стал колодцем,
где любому хватает воды.
Наравне со всеми
я теперь подхожу и черпаю, как другие… 
Наконец-то кончилось то проклятое время,
когда я хотела, чтоб ты был моим - и только,  
и рыдала из-за того, что ты был - для многих.

Только, знаешь, ты перестал теперь быть собою, -
превратившись в зеркало… 



Перевод с итальянского Дениса Датешидзе