* * *
                О.  Мексиной

Зашкурит ветер суховейный
ночное небо добела.
От португальского портвейна
весь вечер голова светла.
А с юга облаком косматым
летит над каменной грядой
не то Осама с автоматом,
не то Хоттабыч молодой.

Блажен, кто мыслит скрупулезно,
блажен, кто портит общий фон,
кантуясь в скверике морозном,
где по субботам марафон.
И если каждому - по вере
за строгой выслугою лет,
мы остаемся в этом сквере,
как тот философ без штиблет.
Как тот, присевший на поребрик
с газетной вырезкой в руке,
пока бравурный марш колеблет
отрепья флагов вдалеке.

* * *

За хорошее поведенье
год за годом на день рожденья
неврастеник дядя Кирилл
книжку толстую мне дарил -
в темно-синей обложке с медным
ликом Барда, зело надменным,
"внемли, сыне, моим речам",
говорившим мне по ночам.

И смеялся дядя, приблизив
взгляд в очках, качал головой:
"Ваш ребенок - вылитый Изя".
Точно - Изя.  Только живой.

Соскребали добавку ложки,
рюмки чокались пур-ле-фам.
Но глядел в пустоту с обложки
непрочитанный корифан,
будто знал, что пора на выход
в мир и в люди, которых нет,
наугад отличать живых от
оживающих в каждом сне,
где катарсис сродни катару,
в слове "адрес" есть корень "ад";
в будний день сдают стеклотару
ветераны всех илиад.


***

Средь немытых вилок и тарелок
циферблат находишь наугад.
Шесть часов.  Вечерний циркуль стрелок,
тикая, садится на шпагат.

Время сникнуть, время сгинуть вовсе,
свой обед, не разогревши, съесть
время есть, и в гусеничном ворсе
пледа мерзнуть - тоже время есть.

Но не время у лихого беса
философской внятности просить,
потому что жизнь - не только бегство,
потому что стоит погасить
искру, как опять по коридорам
дед-уборщик примется мести
пепел сигарет твоих, в котором
вряд ли Феникс вздумает взрасти.

***

Целлофановый куль, как упавшее облако,
юго-западный ветер поднимет с земли.
Изучая приметы дрожащего облика,
неприглядным Нарциссом над лужей замри.

Вот летит грузовик, след печатая вафельный;
паутиной осенней сквозит естество.
И не прав метафизик, но нет основательных
у природы причин опровергнуть его.

Ибо жил пешеход, что-то слышал и видел он,
пенопластовый крейсер по лужам пускал
в кругосветный круиз.  Тонкой ретушью выделен,
на визитках блестел его бодрый оскал.

И куда он пойдет, где толкнет свою исповедь,
бытовую полемику с пеной у рта?
Так уже самого себя хочется выставить
властным жестом за дверь.  Только дверь заперта. 

***

Дверь, прилагательную к косяку,
осуществлю, на себя дернув ручку,
что-то граничное пересеку
и тормозну раскатать самокрутку.

Темень.  Украшенный звездами щит,
что-то с ковшом или как там, с подковой. 
В диком шиповнике ветер трещит
опытным сварщиком тьмы светлячковой.

Благодари эту полночь за сон
на пятачке, уже сданном в аренду;
даже за лампы ночной патиссон,
что, перезрев, освещает веранду;

и, если надо, за то, что во мгле
жизнь твоя с этим участком совпала,
как совпадает на грязном стекле
с теплой рукой чей-то след пятипалый.