Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2004, 4

Библиотека имени Ленина

Я много лет работал в небольшом институте теории и истории архитектуры, расположенном в здании Музея архитектуры, что на углу Воздвиженки и Старо-Ваганьковского переулка (тогда это были, соответственно, — проспект Калинина и улица Маркса—Энгельса). Нельзя не заметить, что в диспропорции названия этой крохотной улочки и символической значимости имен основоположников научного коммунизма есть некоторая ирония истории. Эта ирония сквозит и во многом другом, что связано с этим участком Москвы, в двух шагах от Кремля с Кутафьей башней, старым зданием Московского университета на Моховой, Манежем, в котором лошадок сменили произведения изобразительного искусства, с неясным пока общим художественным итогом этой смены, и многими другими феноменами, историческими памятниками и сооружениями, о чем чуть дальше.

Сейчас Манежная площадь, на которую выходит и здание библиотеки, обустроена Лужковым и Церетели в духе недорогих курортных мест, состязающихся с Версалем, о чем мы уж говорить лучше не станем. Работая в этом небольшом и небогатом институте, сотрудники часто проводили рабочее время в залах Библиотеки Ленина. Главным препятствием для тех, кто имел туда постоянный пропуск, был гардероб и очередь перед ним, съедавшая в зимнее время половину рабочего дня. Мы это препятствие обходили, раздеваясь в своем институте и перебегая в здание библиотеки по улице. В последующей истории, в 1980-е годы, нашим работникам пришлось участвовать и в совсем неблагодарном деле — партийные и советские органы мобилизовывали нас на строительство станции метро “Боровицкая”, располагавшейся под зданием Румянцевского музея, с которого началась Библиотека Ленина и которое по сей день входит в ее состав. Станцию построили, но при этом повредили структуру грунта и здание, бывшее библиотекой в XVIII веке и сохранившее некоторые читальные залы и хранилища рукописей по сей день. Это так называемый Пашков дом — по единодушному признанию величайший шедевр Василия Баженова. Он стал просто трещать по швам. Сейчас разрушение здания приостановлено, но оно все еще находится под угрозой.

Для меня эта библиотека, в просторечии называвшаяся “Ленинкой” (милое слово, что-то вроде каменки, “буржуйки” или мазанки — то есть печки или хижины), стала столь привычным местом работы — как научной, так и физической, что я уже перестал замечать ее архитектуру.

Название “Ленинка” прижилось так прочно, что новое (напоминающее КГБ) имя библиотеки — РГБ (Российская государственная библиотека) воспринимается как чужое, равно как и памятник Достоевскому, который, не попав в библиотеку, устроился в какой-то странной позе у входа, наподобие вахтера. Как ни банально было в те времена именоваться чем-то ленинским, как раз библиотеке это шло, как и имя Салтыкова-Щедрина для питерской Публички. Книжные хранилища отмечались каким-никаким, но все же человеческим символом.

Имя Ленина в 1930-е годы и позднее во время советской власти использовалось где только возможно, но в особенности в названиях библиотек, и хотя Ленин своих книжных коллекций книгохранилищам не передавал (правда, в библиотеку попал его письменный стол и стул, что тоже немало), большинство библиотек на просторах родины чудесной носили тогда имя Ленина. То, что Библиотека Ленина могла по ошибке быть принята за собрание книг самого Ленина, — фантазия, которой некоторым образом подыгрывала предыстория библиотеки и ее имени. Ведь до 1917 года называлась она Библиотекой Румянцевского музея, так как в ней располагалась коллекция книг, рукописей и картин графа Румянцева. Решение о переводе этой коллекции из Санкт-Петербурга в Москву было принято тогда, когда самого графа уже не было в живых, а именно в знаменательный для истории России 1861 год, но все же собственность колекции корреспондировала имени музея. Коллекция была размещена в Пашковом доме, который по проекту Баженова выстроил себе не кто-нибудь, а внук денщика Петра Великого, что говорит о демократических корнях российской аристократии. Эти демократические реминисценции были усилены жестом правительства, даровавшего Москве петербургскую коллекцию Румянцева именно в год осовобождения крепостных крестьян.

Сам Пашков дом находится на вершине Ваганьковского холма (не путать с Ваганьковским кладбищем, расположенным совсем в другом месте). Это придает трехэтажному дворцу доминирующее положение в городской среде, и, как рассказывают, отца будущей жены Николая I в 1818 году повели на бельведер здания, дабы позволить ему осмотреть печальную картину послепожарной Москвы. Тогда дворец еще был деревянным и украшался скульптурой Минервы, богини мудрости. Фридрих Вильгельм III, чуть не плача, воскликнул: “Вот она, наша спасительница!” — имея в виду поражение Наполеона, которому пришлось уступить половину Пруссии. Однако идеи Просвещения, которые нес Наполеон на восток, все же одержали победу и здесь, и сам музей, как и выросшая в 1930—1960-х годах рядом с ним огромная новая библиотека могут считаться своего рода компенсацией поражения Наполеона, если не в успехах завоевания его империи, то в успехах того самого Просвещения, которое, несомненно, было дочерью вскормившего

его Просветительства. И не случайно, нарком соответствующего министерства А. В. Луначарский как раз и подписывал декреты, передававшие в библиотеку все новые собрания книг и рукописей.

Правда, начались пожертвования материалов в фонды библиотеки сразу же после исторического решения о перенесении в Москву румянцевской коллекции. Сюда попали замечательные фонды Солдатенкова и многие другие.

Строилось основное здание библиотеки с 1930-х по 1960-е годы, но главный корпус с читальными залами, куда ведет любимая нашей архитектурой необычайно широкая и столь же скользкая в зимнее время лестница, был открыт в 1941 году, как раз накануне новых больших битв России, теперь уже не против Франции, а скорее за нее, против Германии.

После 1960 года, когда фонды библиотеки уже в ней не помещались, началась эвакуация их за пределы Москвы и залы периодики переместились в Химки.

Случайно возникшие французские исторические ассоциации были, однако, неожиданно поддержаны и самим видом новых зданий библиотеки, построенных по проекту архитекторов В. Щуко и В. Гельфрейха. Проектирование библиотеки началось в 1930-е годы, в период перехода от конструктивизма к сталинскому классицизму. Здание библиотеки не вписывается ни в тот, ни в другой стиль, и исследователи, за неимением лучшего, относят его к стилю ар-деко, с которым у него и впрямь есть много общего. Хотя если считать вместе с Г. Ревзиным, что стиль ар-деко есть прежде всего гедонистическое прославление богатства или роскоши, то применить этот термин к библиотеке будет не так уж и легко. Конечно, в библиотеке нет ощущения какой-то особой бедности и военно-коммунистической экономии, но все же видеть в ней безумное опьянение роскошью тоже нет никаких

оснований. В ней есть радость жизни, но в этой радости нет ничего высокомерного. Библиотека — что бы о ней ни говорили — свидетельствует о демократических веяниях тех самых тридцатых годов, которые в России и Германии начались славно, а кончились плачевно, отбив у наших граждан привычку думать о демократии и социализме в розовых тонах.

Тем не менее сама библиотека и снаружи и изнутри несет в себе некий праздничный демократический привкус.

Строилась она одновременно со знаменитой Международной промышленной выставкой в Париже, где архитекторы возвели комплекс сооружений по оси моста, ведущего к Эйфелевой башне. Прямо перед мостом тогда были выстроены друг против друга два самых монументальных павильона выставки — СССР и Германии. Автором немецкого павильона был знаменитый любимец Гитлера Альберт Шпеер, авторами советского — Борис Иофан и Вера Мухина, установившая на ступенчатом здании советского павильона свою знаменитую скульптурную композицию “Рабочий и колхозница”, долгое время украшавшую площадь сбоку от входа на ВДНХ. Поскольку идея этого монумента принадлежала все же Иофану, остается только удивляться, как смогла она войти в советский пантеон без проблем. Ведь прототипом ее была скульптурная композиция тираноубийц Гармодия и Аристогитона, что едва ли пришлось бы по душе товарищу Сталину, даже если сам он тираном себя не считал. Скорее всего, ему могла импонировать идея превращения тираноубийц в образцовую семью стахановцев, готовых жать и ковать во имя его утопии.

В противоположном конце главной оси парижского выставочного комплекса был расположен дворец Шайо, выстроенный на месте старого дворца Трокадеро. Вот этот раскинувшийся по сторонам холма дворец, в котором сейчас действуют несколько музеев, и хочется сблизить с архитектурой Щуко и Гельфрейха, так как оба комплекса соотносятся с понятием ар-деко, стиля, необычайно сочетавшего новые технические достижения и старые, классические композиционные идеи легко и свободно. Нечто подобное в то же время строили и в США, где главный небоскреб Манхэттена Эмпайр-стейт-билдинг считается именно шедевром ар-деко. Можно заметить, что он соотносится с разрушенным Всемирным торговым центром Ямасаки, как Библиотека Ленина с посохинскими зданиями Нового Арбата. Первое — выдающаяся архитектура. Второе — материализация голой схемы-символа.

Здание библиотеки 1940-х годов непредсказуемым образом поддержало и тему Пашкова дома. Оно, так же как старый дворцовый корпус, открыто городу. Но если Пашков дом смотрит на Кремль и Замоскворечье с Ваганьковского холма, оказываясь как бы за чертой города, то угловой вход в новый корпус библиотеки втягивает пространство города внутрь, заглатывает горожанина, соблазняет его таинственными сокровищами культуры. Да, конечно, не все помещения библиотеки столь просторны, как двухсветный главный читальный зал или как двухэтажный вестибюль с каталогами, но тема широкой лестницы вводит в здание как во дворец и обещает читателю путешествие в мир знаний.

Тем самым сходство дворца Шайо, Эмпайр-стейт-билдинга и библиотеки обнаруживается именно в этой паноптичности зрения и созерцания. Это урбанистическая тема полета, подъема и в какой-то степени — ускользания, исчезания. Здание Библиотеки Ленина хоть и причисляется к шедеврам сталинской архитектуры, по духу противоположно сталинскому ощущению города. Прототип сталинской архитектуры — пирамида, столп, Вавилонская башня средь чиста поля. Здесь, наоборот, здание вырастает из среды и ведет человека в пещеру и лабиринт, поначалу открываясь ему приветливой колоннадой и двориком-кортиле, соединяющим в себе приветливость с некоторой торжественностью крематория. Да, это, конечно, противоречивые мотивы. Но знание принадлежит загробному миру, а в сталинское время и вовсе становится катакомбной сферой. Поэтому приветливость входа и парадность дворцовой лестницы становятся маской, за которой скрываются секретные сведения. Фонды библиотеки очищаются от всех идеологических зараз, книги становятся недоступными, уничтожаются или отправляются в спецхран, а чаще — просто не читаются. Кажется, статистика говорит о том, что из десяти с лишним миллионов единиц хранения читатели за всю историю библиотеки не востребовали и двух процентов. Рядовой читатель берет тут газеты и те книги, которые можно найти в любом киоске. Но есть и избранные, которые открывают в фондах сокровища, неведомые даже самим хранителям. И вот архитектура этого здания каким-то образом унаследовала от Румянцевского музея эту двойственность, она распахивает широкие ворота, в которые входят немногие.

Здесь, в Румянцевском музее, некогда работал архивариусом и библиотекарем знаменитый философ Николай Федоров, незаконный сын князя Гагарина, автор уникального утопического проекта воскрешения мертвых отцов. Трудно найти более точный символ библиотеки, ведь, как ни крути, подавляющее большинство авторов книг — отцы. Она даже в большей степени, чем музей, представляет нечто вроде спиритического сеанса, беседы с мертвыми, чьи голоса продолжают звучать.

Эта устремленность библиотеки из пространства города во время истории оказывается и сегодня мощнейшим средовым и архитектурным символом, во много раз превосходя символику нелепых “книг” Нового Арбата.

Пусть само здание и не шедевр архитектуры, в среде Москвы оно занимает уникальное место. По игривой иронии случая тут, напротив библиотеки, в начале Воздвиженки, в советское время располагалась больница ЦК, где воскрешали к жизни давно изживших себя политически геронтократов Политбюро, а истлевшие в своих могилах авторы книг из библиотеки продолжали вещать истины, этим геронтократам неведомые. А вот анекдотический факт из жизни советского периода. Отнюдь не безразмерные стеллажи книгохранилища библиотеки постоянно заполнялись своего рода священной макулатурой, неисчислимыми изданиями полного собрания речей членов Политбюро и генсеков. Их без конца переводили на все языки мира и аккуратно складывали на полки библиотеки, хотя их никто никогда не читал и едва ли станет читать в обозримом будущем. Так что лечившиеся в Кремлевке советские лидеры и физически и духовно выпадали из жизни по соседству. Все эти факты составляют как бы систему гротескных черт истории, во главе которых стоит поместить тело Ленина в Мавзолее, еще одном и, может быть, даже самом выдающемся памятнике ар-деко, тело, которое еженедельно моют в ванной и переодевают. Но толпа любопытствующих перед входом в гробницу и очередь читателей библиотеки никогда не сливались в один поток. Каждый из них тек в противоположном направлении.

Однако в известном смысле Ленина-Сталина можно считать продолжателем Наполеона. Он продолжал дело Просвещения и той же Революции, которая не только объявила культ Разума и Знания, но и поставила Бонапарта во главе империи и придала самой империи новый и весьма агрессивный характер. Нечто подобное произошло и с Лениным-Сталиным. Культ Разума и Знания, которое есть Сила, и в советской империи проявил тенденции к глобальной экспансии. Ленинская библиотека в этом отношении — символ обратного движения. Библиотека ведь не столько символ экспансии на пространстве планеты, сколько символ втягивания этого пространства в свои глубины, освоения этого пространства не оружием, а сознанием.

“Рабочий и колхозница” Мухиной не появились на крыше здания библиотеки, так как к тому времени сам Ленин уже претендовал на пьедестал в виде самого высокого в мире небоскреба Дворца Советов на месте взорванного храма Христа Спасителя, неподалеку от библиотеки напротив Музея изобразительных искусств имени Пушкина. Пушкин имеет отношение к истории изобразительного искусства более косвенное, чем Ленин к библиотеке, все-таки если Ленин и не завещал ей своей коллекции, то несомненно был фанатичным читателем. При всем при том, статуи подлинного божества эпохи, Иосифа Виссарионовича Сталина, в Москве так и не появилось. В этом парадоксальном факте, должно быть, заключен какой-то метаисторический смысл, как и в неудаче строительства Дворца Советов. И хотя формула “Сталин — это Ленин сегодня” позволяла Сталину рассматривать статую Ленина на здании Дворца Советов как собственную, а имя Ленина в библиотеке тоже как собственное, что-то все-таки тут не сходилось.

Здание Дворца Советов задумывалось и начинало строиться еще в 1930-е годы, открывая эпоху сталинского ампира. В какой-то мере авторство Иофана тут оказалось продолжением его же павильона на парижской выставке. Вновь само здание превращалось в гигантский постамент под скульптурой. На сей раз ваятелем стал Дмитрий Меркуров, племянник Георгия Ивановича Гурджиева, мистика и оккультного учителя, к тому времени уже прочно обосновавшегося в Фонтенбло.

Говорили, что в голове 80-метровой статуи Ленина, которой увенчивалось здание дворца, будет не то библиотека, не то кабинет Сталина. Так или иначе, великий читатель возносился под облака. Это в какой-то мере, возможно, и подкосило замысел. В зимние дни почти вся фигура или, во всяком случае, ее верхняя часть должна была бы скрываться в облаках. В отличие от “облака в штанах”, штаны вождя мировой революции, высовывающиеся из облака, не только не усиливали мифологического и религиозного звучания монумента, но самым неопровержимым образом его разоблачали. Предлагали противостоять стихии мощными вентиляторами для разгона облаков и прожекторами подсвечивать статую снизу по ночам. Но тут возникал образ вулкана, из жерла которого вздымалась бы фигура книголюба и человеколюбца, приобретая некие нежелательные инфернальные черты.

Сталин, вслед за Федоровым, изобрел идею Мавзолея, настаивая если не на воскрешении, то во всяком случае на нетленности телесного бытия отцов, в данном случае это существительное применяется в переносном смысле, так как Ленин был бездетным, хотя Сталин и создавал свой образ как образ некоего архаического инцестуального потомка-брата, рожденного Лениным, как Афина Зевсом, — прямо из головы вождя.

Рождение из головы — вообще смысл интеллектуального рождения, и тесно связано с идеей знания и книги. Книгохранилище не есть крематорий, но в качестве хранилища оно несомненно принадлежит к типологии кладбищ. Чтение, как и размышления, не есть жизнь в полном смысле слова, это состояния некоторого транса, погруженности в прошлое, выключенности из бытия. В этом отношении Библиотека имени Ленина, как и его Мавзолей, стоящий буквально рядом, говорили о какой-то разорванности сплошного бытия, каких-то щелях или складках этого бытия, куда можно на время ускользнуть, спрятаться, схорониться.

В то же время посещение трупа Ленина и углубление в исторические предания дают образец взаимодополнительных культов приобщения к времени и авторитету. Первый — бессловесное созерцание, второй — насыщенный оживающими словами диалог. Это убегание из пространства городской среды в эпоху памятников и памяти, забвения и воспоминаний, то есть во время ритуала.

Библиотека имени Ленина была местом такого ритуала, это было, как и Дворец Советов, ритуальное здание, и, находясь в самом центре города, стремящегося прочь от прошлого, устремленного к будущему, оно свидетельствовало о том, что и будущее, и прошлое уводят человека от жизни, впрочем, здесь их сходство не кончается, а только начинается.

И тут-то мы и получаем возможность увидеть особый смысл архитектуры ар-деко, суть которого далеко не только в том, что в нем сквозит порой наслаждение богатством, таковое встречалось и в других стилях. В ар-деко мы видим точку равновесия между прошлым и будущим, еще или уже не влекущими человека ни в утопию будущего, ни в утопию прошлого, точку, позволяющую человеку играть обеими перспективами и, прячась от настоящего в воспоминаниях или фантазиях, не становиться их беззащитной жертвой. Библиотека Ленина остается в истории России и русской архитектуры одним из памятников такого счастливого, хотя и крайне недолгого равновесия.

Версия для печати