Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2004, 2

"Вслед за символистами"

"Так вольно и образно писали вслед за символистами в начале революции. За истекшие десятилетия всех научили писать серее, однообразнее, логичнее и более связно". Эти слова - из письма Бориса Пастернака к Нине Ивановне Гаген-Торн от 8 февраля 1955 года, в них оценивается ее поэма о Ломоносове.1 Сам очень многим обязанный символистам, духовно выпестованный символистской культурой, Пастернак чутко уловил главное в прочитанной рукописи, а через нее - и в личности автора. Действительно, "вольно и образно" писали, чувствовали и мыслили в начале революции многие; многие из этих "вольнодумцев", молодых людей - ровесников века, узнали друг друга на собраниях Вольной Философской Ассоциации ("Вольфилы"),2 существовавшей в Петрограде на протяжении почти пяти лет. Андрей Белый, подлинное воплощение символизма в жизни и в творчестве, был председателем совета ассоциации. Юная студентка Петроградского университета Нина Гаген-Торн, член-соревнователь "Вольфилы", готова была воспринимать мир его глазами. Она считала себя ученицей Белого, общалась с ним и после закрытия "Вольфилы", навещала его в Москве и Лебедяни; ей довелось не только учиться у него, но и увлечь своего учителя тем, в чем она разбиралась лучше его, - своими профессиональными интересами и знаниями, этнографией: под определенным воздействием дружеского общения с нею Андрей Белый написал статью "Культура краеведческого очерка", которая появилась в мартовском номере "Нового мира" за 1933 год. А последней работой Нины Ивановны, над которой она трудилась, уже почти утратив зрение, стала незаконченная статья "Андрей Белый как этнограф", опубликованная посмертно.3

Документальные свидетельства о драматической жизни и профессиональной деятельности Н. И. Гаген-Торн появились в целом ряде изданий последнего времени,4 поэтому нет необходимости здесь их повторять. В сравнении с другими "вольфильцами", в большинстве своем расстрелянными или сгинувшими в тюрьмах, лагерях и ссылках, ее судьба оказалась - как это ни кощунственно может прозвучать - относительно благополучной: умерла в преклонном возрасте и, по формуле Галича, "в своей постели", вернулась в родной город, восстановилась на службе в Кунсткамере, даже сумела отвоевать у властей родовое гнездо - замечательную старую дачу в Большой Ижоре, где прошли ее ранние годы (позднее описанные ею в мемуарной повести "Лебяжье племя", в которой под измененными именами выведены она сама, ее родители, семейство Бианки, друг детства и будущий писатель Виталий Бианки, филолог-медиевист Мария Исидоровна Ливеровская и др.). И все же, глядя на ее фотопортрет 1916 года, на улыбающееся лучезарное лицо, открытое людям и миру, внутренне содрогаешься, зная, что ждет ее впереди, какую судьбу преподнесет ей ее родина, как злобно отомстит за то, что прекрасное лицо этой выпускницы-гимназистки решительно не похоже на ту чудовищную образину, которую она, ее родина, напялит на себя и будет в самоупоении носить в течение долгих десятилетий. К старости это лицо избороздили морщины, глаза стали подслеповатыми, но выражение их осталось прежним. В них светился нерастраченный интерес к происходящему вокруг, порой вспыхивал юношеский азарт подлинно творческой души, устремленной ко всему новому и неизведанному, - и в то же время в них неизменно ощущалась верность неким базовым ценностям, естественным и непререкаемым, как таблица умножения, верность нравственному кодексу российской интеллигенции, верность своим учителям, верность друзьям-сверстникам, верность памяти тех, кого ей довелось пережить.

Отношения, которые связывали меня с Ниной Ивановной, я рискну назвать дружескими, несмотря на почти пятидесятилетнюю разницу в возрасте между нами. Отрекомендовал Нине Ивановне меня и Сергея Гречишкина, моего друга и соавтора со студенческих лет, вместе с которым мы приступали в начале 1970-х годов к изучению творчества Андрея Белого, наш университетский наставник, профессор Дмитрий Евгеньевич Максимов. Вместе с Гречишкиным мы бывали у Нины Ивановны у нее дома на Наличной улице в Гавани, затем в ее квартире в Новой Деревне, приезжали летом и на дачу в Большую Ижору, встречались также в Кунсткамере и в Пушкинском Доме. Для нас, разумеется, была драгоценна возможность общения с человеком, не просто видевшим и слышавшим Андрея Белого (такие тогда еще встречались), но и входившим в круг его близких знакомых, имевшим представление о многих деталях и мелочах его жизни, которых, возможно, не удержал в памяти никто другой. Нина Ивановна хорошо осознавала природу и направленность этого интереса. Помнится, уже не только нам, а всей огромной аудитории, собравшейся на вечер памяти Андрея Белого, устроенный в Москве С. С. Лесневским, она объявила в начале своего выступления: "Я здесь перед вами не как докладчик, а как экспонат..." Конечно же, "экспонату" внимали с особенно напряженным интересом, которого не удостоились все докладчики вместе взятые. Кажется, то была единственная публичная акция, посвященная Андрею Белому, в которой ей довелось участвовать. Отношение к этому нераскаянному символисту в официальных идеологических инстанциях тогда было настороженное, если не сказать враждебное, так что вспоминать о нем приходилось главным образом "в кулуарах". 40-летие со дня кончины Андрея Белого, вероятно, прошло бы в январе 1974 года совсем незамеченным, если бы не инициатива Тамары Юрьевны Хмельницкой, автора вступительной статьи к тому Белого в "Библиотеке поэта", и Нины Ивановны, решивших помянуть писателя вечером за чаем. Нина Ивановна пригласила и нас, неоперившихся "беловедов". Был на этом "круглом столе" у Т. Ю. Хмельницкой также замечательный поэт и переводчик Сергей Владимирович Петров, которому, как оказалось, довелось в юности встречаться с Белым и обогатить себя острыми впечатлениями от его личности на всю жизнь.

Впрочем, об Андрее Белом и "вольфильцах" Нина Ивановна порой вспоминала лишь мимоходом, отвлекаясь от главной волновавшей тогда ее темы - "Слова о полку Игореве". Изучению этого произведения она отдавала все свои силы, всю еще не израсходованную жизненную энергию. Каюсь, меня и Сергея Гречишкина эта проблематика живо не занимала, и мы всячески пытались вернуть ее в "нашу" эпоху - то есть в годы ее молодости. Концепция "Слова", которую развивала Нина Ивановна, не встречала признания у большинства специалистов по древнерусской литературе, но это лишь разжигало ее стремление возобновлять дискуссии и изыскивать дополнительные доводы для доказательства своей правоты. Писатель Лев Успен-ский, в свое время познакомившийся с Н. И. Гаген-Торн - гимназисткой, вспоминает ее как "девушку решительную и категорическую в суждениях".5 Те же качества она сохранила в полной мере и на склоне лет. Будучи референтом академика М. П. Алексеева, я не раз присутствовал при разговорах с ним Нины Ивановны, в ходе которых она отстаивала свое понимание "Слова" и побуждала его содействовать опубликованию ее изысканий. Рекомендации Михаила Павловича в данном случае не возымели желаемого действия, но способствовали появлению на свет другого детища Н. И. Гаген-Торн - книги о жизни и творчестве ее учителя, крупнейшего русского этнографа Л. Я. Штернберга. Книгу не хотели печатать, и требовался весомый отзыв от ученого, с именем и регалиями которого не могли не считаться. М. П. Алексеев дал согласие представить такой отзыв, однако, перегруженный другими обязательствами и не имея времени на чтение рукописи и составление надлежащего текста, перепоручил это дело мне и лишь скрепил изготовленный мною опус своей подписью. Так и мне удалось по мере сил содействовать тому, что книга "Лев Яковлевич Штернберг" дошла до читателя, - книга, которая для Нины Ивановны значила очень много: в нее ведь был вложен и ее личный жизненный опыт. (Помнится, в разговоре с Ниной Ивановной я высказал предположение о том, что первые страницы книги, в которых описывается пребывание Штернберга-народовольца в следственной тюрьме, продиктованы ее собственными переживаниями в аналогичных обстоятельствах, - и она это без обиняков подтвердила.)

У меня сохранились машинописные воспоминания Нины Ивановны об Андрее Белом (три различных варианта текста), воспоминания о "Вольфиле" (над ними она трудилась на моих глазах: в Рукописном отделе Пушкинского Дома, знакомясь с материалами архива Иванова-Разумника и воскрешая в памяти детали пережитого), а также машинописный сборник "Стихи 1942-1974 гг.". Особенно дорога мне подаренная ею тонкая школьная тетрадь с надписью на обложке: "Н. И. Гаген-Торн. Андрею Белому". В ней - автографы ее стихотворений, прямо или косвенно связанных с образом того, кто помог ей выстоять в страшное время и остаться собою. Вот одно из них:

В тюрьме

Я лежу, одета плотно

В холод каменных простынь.

Туч скорей раздвинь полотна

И меня из камня вынь!

Выползаю... Вот уж струю -

Воздух чувствует рука.

Это ты во мне диктуешь

Строки точные стиха.

Тюрьма 1937 г.

Некоторые стихотворения сопровождаются записями, разъясняющими их смысл и обстоятельства возникновения. Например, стихотворение "Москва", в примечании к которому говорится об Андрее Белом (Б. Н.) и его вдове К. Н. Бу-гаевой:

"Положи мне ладонь на лоб

Потому, что он болью сжат.

Я глаза закрываю, чтоб

Не оглядываться назад,

Потому что там горький стыд

Газетным листом шелестит.

За трамваями, автобусами

Стыд стоит под косым дождем,

Называет нас - трусами.

Приложи мне ладонь к глазам

И научи поскорей:

Что теперь делать нам,

Предающим людей.

1947 г.

Это в дни, когда в газетах шла травля А. А. Ахматовой, которую я переживала с огромной болью. Я шла к Клавдии Николаевне,6 как всегда в те годы, когда что-нибудь случалось и надо было острее почувствовать присутствие Б. Н., у меня появлялось чувство его протянутой ко мне руки".

Один из рассказов, написанных по воспоминаниям о колымском лесоповале, Н. И. Гаген-Торн озаглавила "Сила слова".7 Именно слово служило ей главным противоядием от гибели духовной и физической, угрожавшей ей в следственных камерах, на Колыме, на лагерных пересылках, вдали от дома и близких. Это было и слово классиков русской поэзии, и слово ее старших современников - символистов, и ее собственное поэтическое слово, к которому потом внимательно прислушивались многие, в том числе Анна Ахматова и Борис Пастернак. Но это было и слово живого и непосредственного человеческого общения, которое Нина Ивановна исключительно высоко ценила, и слово внутреннего общения с собой, которое иногда не могло не вылиться на бумагу. Ее дневниковые записи, отрывки из которых здесь публикуются, - малый фрагмент, несколько осколков того непрекращавшегося нелицеприятного разговора с собой, который продолжался всю ее жизнь.

 

 

 

 

1 Ново-Басманная, 19. М., 1990. С. 509-510.

2 "Вольфила" - Вольная Философская Ассоциация, действовавшая в Петрограде с ноября 1919 г. по апрель 1924 г. (публичные заседания, доклады, лекционные курсы). Председатель совета "Вольфилы" - Андрей Белый, товарищ председателя - Р. В. Иванов-Разумник, члены-учредители - А. А. Блок, Б. А. Кушнер, В. Э. Мейерхольд, К. С. Петров-Водкин, Конст. Эрберг, А. З. Штейнберг. См.: Белоус В. Г. Петроградская Вольная Философская Ассоциация (1919-1924) - антитоталитарный эксперимент в коммунистической стране. М., 1997. Подробный хроникальный обзор деятельности "Вольфилы" дан в работе Е. В. Ива-новой "Вольная Философская Ассоциация. Труды и дни" (Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1992 год. СПб., 1996. С. 3-65). Н. И. Гаген-Торн на основе собственных воспоминаний и изучения архивных материалов, сохранившихся в основном в Пушкинском Доме в архиве Р. В. Иванова-Разумника (ф. 79, оп. 5), подготовила работу "Вольфила: Вольная Философская Ассоциация в Ленинграде в 1920-1922 гг.", опубликованную посмертно в "Вопросах философии" (1990. № 4. С. 88-104).

3 См.: Советская этнография. 1991. № 6. С. 87-91.

4 Наиболее подробно они изложены в статье Г. Ю. Гаген-Торн "Нина Ивановна Гаген-Торн - ученый, писатель, поэт", опубликованной в сборнике "Репрессированные этнографы" (М., 1999. С. 308-341). См. также справки и статьи о Н. И. Гаген-Торн в кн.: Андрей Белый. Проблемы творчества. Статьи. Воспоминания. Публикации. М., 1988. С. 546 (преамбула к ее мемуарному очерку "Борис Николаевич Бугаев (Андрей Белый)"); Распятые. Писатели - жертвы политических репрессий. Автор-составитель Захар Дичаров. Вып. 1. СПб., 1993. С. 137-140 (статья В. Шенталинского "Седьмое небо"); Энциклопедия "Слова о полку Игореве". СПб., 1995. Т. 2. С. 3-5 (статья О. В. Творогова); За что? Проза. Поэзия. Документы. М., 1999. С. 178-179 (заметка В. Шенталинского); Долинин В. Э., Иванов Б. И., Останин Б. В., Северюхин Д. Я. Самиздат Ленинграда, 1950-е - 1980-е. Литературная энциклопедия. М., 2003. С. 144.

5 Успенский Лев. Записки старого петербуржца. Л., 1970. С. 288.

6 Клавдия Николаевна Бугаева (1886-1970) - вторая жена Андрея Белого, исследователь его наследия, автор "Воспоминаний об Андрее Белом" (СПб., 2001), последовательница антропософии.

7 См.: За что? Проза. Поэзия. Документы. С. 180-185.

Версия для печати