Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2004, 1

Стихи


* * *

Персидской сирени приказано в этом году
Цвести ослепительно-ярко.
А кто приказал, мы не знаем, гуляя в саду.
Как будто дарителя нет у подарка.

Безличная форма причастия слишком строга:
Приказано, велено, рекомендовано... кто же
За этим стоит, принимая решенья?
	Рука,
Мундирный обшлаг - и просители в пышной прихожей.

Шалфей, одуванчики, крокусы, жимолость - все
В надежде и страхе; черемуху под руки с плачем
Выводят: уже отцвела - и теперь на шоссе
Невзрачная пусть доживает под солнцем горячим.

Персидская в этом году торжествует сирень
Так пышно, что впору персидские миниатюры
Рассматривать, к ней забираясь в лиловую тень,
А Дарий и Ксеркс - ее отпрыски и креатуры.

И что повелителям тем не пришлось под себя
Подмять, то сирени позволено круглоголовой,
Лилово-сиренево-розовой, жизнь возлюбя
В ее либерально-прозападной  сущности новой.

* * *

"По смерти слава хороша.
Заслуги в гробе созревают".
Державин, мощная душа,
Его всё реже вспоминают,
Он надоел уже чуть-чуть
Еще при Пушкине, - смешную
Построил фразу я, но суть
Решусь шепнуть напропалую.

Он назидателен, нелеп,
Но, удивительное дело,
К его стиху приколот креп
Всегда сознательно и смело,
И среди бархата знамен,
И звезд, и лент - ни на минуту
Не забывал о смерти он.
Такую пестовал причуду.

Такую странность - все равно
Что заиканье у другого
Или привычка мять сукно,
Или бессмысленное слово
Тянуть без надобности: э...э...э.
И мне, когда его читаю,
Становится не по себе:
Горю, бледнею, обмираю.

* * *

С парохода сойти современности
Хорошо самому до того,
Как по глупости или из ревности
Тебя мальчики сбросят с него.

Что их ждет еще, вспыльчивых мальчиков?
Чем грозит им судьба вдалеке?
Хорошо, говорю, с чемоданчиком
Вниз по сходням сойти налегке.

На канатах, на бочках, на ящиках
Тени вечера чудно лежат,
И прощальная жалость щемящая
Подтолкнет оглянуться назад.

Пароход-то огромный, трехпалубный,
Есть на нем биллиард и буфет,
А гудок его смутный и жалобный:
Ни Толстого, ни Пушкина нет.

Торопливые, неблагодарные?
Пустяки это всё, дребедень.
В неземные края заполярные
Полуздешняя тянется тень.

* * *

Как  я дружу, не пойму, с этим мрачным типом,
Мнительным, мелочным, можно сказать, унылым,
Деньги считающим, встречу с царем Эдипом
Не представляющим, ни, например, с Ахиллом,
Как не расстанусь с ним, пуганую ворону
Напоминающим, ту, что куста боится,
Нервничающим и крепкую оборону
Держащим: вдруг огрызнется судьба-волчица?

Как это я с этим пасмурным, глуховатым,
Худшую сторону видящим в каждой вещи,
Дни провожу и послушно иду куда-то,
Как он берет меня под руку, словно в клещи,
Как это я, выговаривая Платону
За государство его без поэтов, лажу
С этим угрюмцем нахмуренным, монотонным, 
Как за столом с ним сижу и хожу по пляжу?

Как я терплю его, не оттолкну, не сброшу
В море с обрыва, когда он ослабит хватку?
Как я живу с этой тенью, таскаю ношу,
К ненависти не прибегну или припадку
Вспыльчивости? Убирайся, ты мне противен.
Я на тебя не похож, посмотри, как жадно,
Радостно я смотрю на сирень, на ливень,
Есть меж нас разница, есть - и она громадна!

* * *

Я бы вел семинар, посвященный дубу,
А не дубу, так тополю или клену.
Отказав в приглашении лесорубу,
Пригласил бы я иволгу и ворону,
Под углом своим каждая пусть расскажет 
Про листвы шелестенье, ветвей скрипенье
И, задумавшись, крыльями быстро машет
И отстаивает свою точку зренья.

Представляю, как был бы доволен Рильке.
Мандельштам, с комментаторами поссорясь
И свое отменяя письмо в бутылке,
В лиственную смотрел бы на звезды прорезь,
Потому что за словом чужое слово
Проступает, конечно, но шум и шорох,
Шевелящийся воздух - всему основа,
Сквознячок, раздувающий щели в шторах.

* * *

Лежал я в темноте, сидел я в свете тусклом
Ночного фонаря, по улице ходил, 
По комнате шагал. Как будет по-французски
Обида? Une offense. Бывает свет не мил

И жизнь нехороша. Как можно бестолковым,
Беспамятным таким и неумелым быть?
Раз шесть я лез в словарь за жалким этим словом
И умудрялся, как? - шесть раз его забыть.

Наверное, меня обида отпускала
На тот короткий срок, пока я лез в словарь.
А может быть, душе моей обиды мало?
И я своей тоски не раб, а государь?

Что, должен снег пойти - тяжелая обуза?
Второй Наполеон нас должен посетить - 
И надо мне найти продрогшего француза,
Чтоб знанием своим беднягу удивить?

Или чуть-чуть смешны все, все обиды? Или
Кто мрачен, но живет, тот в сердце к ним привык?
Быть может, умереть, нет, тихо спать в могиле -
Как бы перевести их на другой язык. 

* * *

Не люблю французов с их прижимистостью и эгоизмом,
Не люблю арабов с их маслянистым взором и фанатизмом,
Не люблю евреев с их нахальством и самоуверенностью,
Англичан с их снобизмом, скукой и благонамеренностью,
Немцев с их жестокостью и грубостью,
Итальянцев с плутовством и глупостью,
Русских с окаянством, хамством и пьянством,
Не люблю испанцев, с тупостью их и чванством,
Северные не люблю народности
По причине их профессиональной непригодности,
И южные, пребывающие в оцепенении,
Переводчик, не переводи это стихотворение,
Барабаны, бубны не люблю, африканские маски, турецкие сабли,
Неужели вам нравятся фольклорные ансамбли,
Фет на вопрос, к какому бы он хотел принадлежать народу,
Отвечал: ни к какому. Любил природу.

Версия для печати