* * *

Kaк хорошо в провинции скучать! - 
считать ворон и мух, и дни недели,
по четвергам газеты получать
и не читать, поскольку надоели.

Ходить в кино, водить туда подруг,
веселых, обольстительных, печальных,
финалы фильмов, сны (одно из двух)
досматривать в их сумеречных спальнях.

И, лежа на диване, в потолок
плевать до срока будущей побелки.
Купить будильник, выключить звонок
и наблюдать, как в нем мятутся стрелки.

Поскольку здесь, в провинции, молчат
куранты Спасской башни и Биг Бена.
Здесь не рождайся гением - печаль,
как пуповину, перережет вены.

А если ты доволен здесь, тогда
женись, рожай детей, живи как люди.
И, может быть, архангела труба
случайно их когда-нибудь разбудит.

* * *

Ты приходишь, неся нестихающий ужас в глазах,
в них - азийские горы в снегах героина отныне.
В них соленые степи простер милосердный Аллax,
в них не люди, а слезы стоят, как столбы соляные.

И никто никогда эту книгу твою не прочтет - 
не захочет читать, побоится лишиться рассудка.
Там в пустыне голодный шакал завывает и ждет,
и гудят суховеи, как вены, протяжно и жутко.

Там стоит вечный полдень. И зной, от которого нет
избавленья, как ад на земле - несмолкаемо долог.
Он звенит. И являются духи в его тишине,
но не духи небес, а земной одуряющий морок.

Там смеются вдали голоса. Бородатый пуштун
преподносит иглу, словно новое слово Завета.
Боль на миг отступает, как будто мучитель-молчун,
отложив свою пытку, на время скрывается где-то.

Он, наверное, там, где судьбу сторожит Азраил.
Но пока - ты уходишь от мыслей в оазис знакомый,
где холодный ручей свою воду блаженства разлил.
Ты в тени изумрудной листвы, ты спокоен, ты - дома.

Над тобою читают стихи Низами, Саади,
укротители змей рассуждают о сладостном яде.
...Если ужас пустыни вернется, тогда приходи
и неси его людям, пророк, - в обезумевшем взгляде.

ДИАЛЕКТИКА

Современный мыслитель - Сизиф,
а конечный числитель идей
неосознанно сводит на ноль
знаменатель, тая бесконечность.

Если истина - вычурный миф,
то зачем столько сотен людей
извлекают диез и бемоль
из мелодии сфер. Бессердечность

проявляющий бес или Бог
безразлично следит, как в пинг-понг
наш мыслитель со снежной горой
силлогизмом играет уныло.

Нынче скорость идей такова,
что, должно быть, уже возросла
многократно за двадцать веков
гравитации сила.

Все, что грело вчера, - лишь тщета,
посещая все те же места,
ты со страхом уже не найдешь
ничего из былого - сегодня.

Рай - незыблем, как та же гора,
и, смекнув, что рассудок - игра,
переменчивость беса, поймешь,
что живешь в Преисподней.

МОСКВА-УТОПИЯ

Выйти с проспекта Леннона в тихий проулок Маркеса,
у изваянья Лозинскому перекусить, успеть
бегло заметить издали, в поисках нужного адреса:
рыжим окрашено здание, что продолжало сереть

много десятков лет. Теперь здесь - библиотека,
где лампочка книгочея, а не чекистский глаз.
Даже Платон когда-то философа и поэта
предполагал изничтожить. Что же - уже не раз

чаша страданья выпита. Древняя и любая
новая власть над гением реет кровавым истцом.
Сколько раз государство выплевывало, высылая
кого-то в изгнанье, кого-то - беседы вести с Творцом.

Может, оно физически просто не выносило
скрипа пера, бумажного шелеста, гневной строки.
Так что, противодействуя, как и любая сила,
ложью уравновесило подлости-Соловки.

Гордым - всегда не хочется ни подчиняться правилам,
ни, поступаясь совестью, в прятки играть с вождем.
Пальцы тирана черные. Родина, ты отправила
стольких сынов прекрасного в вяжущий чернозем.

Только на новых улицах воздух налит свободою.
Передовицы полнятся знаками партитур.
В скверах - реклама Тютчева. Тихо хожу по городу:
в каждом кафе - Гранд-Oпера, в каждом бутике - Лувр.

...Но отчего так муторно, словно пора проснуться.
Вот и в руке таится мятая телеграмма:
"Восемь пятнадцать явиться площади Революции".
Это ошибка. Там - улица Мандельштама.

ПРЕДВИДЕНИЕ

Когда она чернилами чернеть
придет, проникнет в кровь, достигнет лимфы,
мой ангел различит, что это - смерть,
и не найдет к свершившемуся рифмы.

И я увижу свет из полосы
вечернего окна, увижу те же
предметы, но настенные часы,
как мойры, нитку памяти обрежут,

что ножницами - стрелками, и друг
мой профиль обостренный зарисует.
И муза, обескрылевшая вдруг,
уйдя к другим, свою свечу задует.

Тогда я стану словом, стану тем,
что было, как бессмертие, весомо, - 
в раю, где все рифмуется со всем...
Бог весел. И похож на Аполлона.