АРТЮР РЕМБО

Ткани возить и кожи
на обветшалом ослике - 
все, что угодно, Боже,
все, что захочешь, Господи:
чтоб износились мысли,
звезды чтоб обессилели
и небеса провисли,
только не Абиссиния!

Стайка веселых денег
выпорхнула из памяти.
Случай сказал: "Бездельник,
больше не заарканите!"
И проплыла Удача
сеткою с апельсинами.
Что б ни случилось дальше,
только б не Абиссиния!

Случай стреляет метко - 
прямо по окнам с улицы.
Плакать не надо, детка,
все еще образуется,
станет вином и благом
и тишиной осеннею
под сумасшедшим флагом
только не Абиссинии!

* * *

Этот образ - он не образ,
а всего лишь тусклый абрис
Положения Вещей.
Хоть ослепни, хоть оглохни, - 
философствуя на кухне,
ты профессор кислых щей,

бакалавр столовой ложки
и магистр хлебной крошки, - 
и, куда б ни долетал
твои могучий разум птичий,
перед каждой встречной тучей
ты дитя и дилетант.

Согласишься ли... нередко
в мире вовсе нет порядка - 
там сумбур, там разнобой.
Что ж ты светлыми глазами
смотришь в темное безумье,
Бедный Школьник... Бог с тобой!

* * *

Старая-старая повесть:
Древний Египет, Китай...
Утро просило: опомнись, - 
день говорил: испытай.
Вечер в глухом покрывале
вел меня в маленький ад - 
там меня с толку сбивали
и отпускали назад.
И, в темноте меня бросив,
ветер - фельдфебель, шагист - 
в спину бросал мне: философ, - 
и добавлял: берегись!
Но, по окраинам мокрым
идучи миром чужим,
тихо твердила: посмотрим! - 
милая мудрая жизнь.

ВЕЧЕР В КАФЕ "LANTERNE"

Все закончилось мятным ликером
да измятым одним разговором
с без пяти до семи десяти.
Со стола подхватили монетки,
резко встали, собрали манатки - 
и затеяли было идти.

А не шлось - и игравший на банджо
все подглядывал грустно и нежно
в наши карты, качал головой
и одною струной золотою
перечеркивал нашу затею - 
и одною звенел тетивой.

И - не шлось, и арабики запах
на тяжелых, на бархатных лапах
пританцовывал в лунке следа,
хоть его вообще не касалось
ничего из того, что казалось
завершенным уже навсегда.

И - не шлось, и печальная крона
покатилась без звука и крена
в направленьи другого стола,
словно все вообще понимая, -
и легла на ковре как немая,
и помочь ничему не могла.

А табачная глупая лента
льнула к локтю, твердила ну-ладно-
посидите-зачем-вам-домой,
будто знала - и знала, наверно, -
для чего полыхает лантерна
у порога, над уличной тьмой.

Между тем как за дверью снаружи
собрались уже полчища вражьи,
приготовили всю свою злость - 
и две смерти обнялись, болтая...
Но звенела струна золотая - 
и не шлось, и не шлось, и не шлось.

ОДНА ПЕСЕНКА АЛЬМЫ

Там, помню, был Бог и цветок полевой -
и Бог, как цветок, там качал головой,
а чьей головой - не поймешь,
поскольку ведь Бог не цветок полевой
и, значит, не может качать головой
своей, то есть Божьей, - а все ж...

Они были вместе и вместе росли:
Бог рос из небес, а цветок из земли,
друг другу навстречу стремясь,
и вился поодаль какой-то припев -
но, раз не успев и другой не успев,
почти потерял с ними связь.

Надеючись так и исчезнуть молчком,
но, будучи схвачен вязальным крючком,
как некая просто петля,
припев был надежно прилажен с боков,
да жаль, оказался совсем никаков:
ля-ля и еще раз ля-ля.

А больше в той песенке не было слов -
ее запирали на легкий засов,
пока, потеряв уже нить,
я так и не мог почему-то взять в толк,
что это за Бог был и что за цветок,
и что их могло так роднить...