Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2002, 5

Стихи

Публикация И. В. Князевой и Б. П. Рыжего

 

ТРУБАЧ И ОСЕНЬ

Полы шляпы висели, как уши слона.
          А на небе горела луна.
На причале трубач нам с тобою играл -
          словно хобот, трубу подымал.
Я сказал: посмотри, как он низко берет,
          и из музыки город встает.
Арки, лестницы, лица, дома и мосты -
          неужели не чувствуешь ты?

Ты сказала: я чувствую город в груди -
          арки, люди, дома и дожди.
Ты сказала: как только он кончит играть,
          все исчезнет, исчезнет опять.
О, скажи мне, зачем я его не держал,
          не просил, чтоб он дальше играл?
И трубач удалялся - печален, как слон.
          Мы стояли у пасмурных волн.

И висели всю ночь напролет фонари.
          Говори же со мной, говори.
Но настало туманное утро, и вдруг
          все бесформенным стало вокруг -
арки, лестницы, лица, дома и мосты.
          И дожди, и речные цветы.
Это таял наш город и тек по рукам -
          навсегда, навсегда - по щекам.

И теперь не понять, разобрать нету сил,
          кто за музыку эту платил
жизнью, смертью, разлукой, туманной строкой,
          кто стоял и стоял над рекой.
Ты? - спрошу тебя. - Нет. Я? - спрошу себя. - Нет.
          Только бледный и траурный свет
остается - уныл, вроде долгого сна,
          и тяжел, словно выдох слона.

1994, ноябрь                  

 

МУЗЫКАНТ И АНГЕЛ

В старом скверике играет музыкант,
бледнолицый, а на шее - черный бант.

На скамеечке я слушаю его.
В старом сквере больше нету никого,

только голуби слоняются у ног,
да парит голубоглазый ангелок.

...Ах, чем музыка печальней, чем страшней,
тем крылатый улыбается нежней...

1995, август                            

 

* * *
                    Воротишься на Родину...
                                                  И. Б.

Прощай, олимпиец, прощай навсегда -
сегодня твоя загорелась звезда.

И шепчутся звезды во тьме ледяной:
"Наш брат навсегда возвратился домой..."

"Послушайте, звезды, я тоже скажу..." -
но, взор опуская, слов не нахожу.

Слов не нахожу и гляжу на Неву,
как мальчик губу прикусил - и реву.

1996, январь

 

НА СМЕРТЬ ПОЭТА

Дивным светом иных светил
          озаренный, гляжу во мрак.
Боже, как я тебя любил,
          заучил твои строки как.
...У барыги зеленый том
          на последние покупал -
бедный мальчик, в углу своем
          сам себе наизусть читал.
Так прощай навсегда, старик.
          Говорю: навсегда прощай.
Белый ангел к тебе приник -
          ибо он существует, рай.
Мне давно не семнадцать лет,
          поослаб мой ребячий пыл.
Так шепчу через сотни лет:
          "Знаешь, как я тебя любил".
...А представить тебя уволь
          в том краю облаков, стекла -
где сердечная гаснет боль
          и растут на спине крыла.

1996, январь    

 

ПАМЯТИ И. Б.

Привести свой дом...   
                              А. П.
   

Когда бы смерть совсем стирала
что жизнь напела, нашептала,
пускай не все, а только треть, -
я б не раздумывал нимало
и согласился умереть.

Милы кладбищенские грядки.
А ну, сыграем с жизнью в прятки.
Оставим счастье на потом.
Но как оставить в беспорядке
свой дом?
Живешь - не видят и не слышат.
Умри - достанут, перепишут.
Разрушат и воссоздадут.
Дом перестроят вплоть до крыши
и жить туда с детьми придут.

Когда б не только тело гнило.
Спасет ли черная могила?
Чья там душа витает днесь?
Витая, помнит все, что было,
и видит, плача, то, что есть.

1996, март   

 

ЦАРСКОЕ СЕЛО

Александру Леонтьеву   

Поездку в Царское Село
осуществить до боли просто:
таксист везет за девяносто,
в салоне тихо и тепло.
"...Поедем в Царское Село?.."

"...Куда там, господи прости, -
неисполнимое желанье.
Какое разочарованье
нас с вами ждет в конце пути..."
Я деньги комкаю в горсти.

"...Чужую жизнь не повторить,
не удержать чужого счастья..."
А там, за окнами, ненастье,
там продолжает дождик лить.
Не едем, надо выходить.
Купить дешевого вина.
Купить и выпить на скамейке,
чтоб тени наши, три злодейки,
шептались, мучились без сна.
Купить, напиться допьяна.

Так разобидеться на всех,
на жизнь, на смерть, на все такое,
чтоб только небо золотое,
и новый стих, и старый грех...
Как боль звенит, как льется смех!

И хорошо, что никуда
мы не поехали, как мило:
где б мы ни пили - нам светила
лишь царскосельская звезда.
Где б мы ни жили, навсегда!

1996, июнь    

 

* * *
Вот в этом доме Пушкин пил
          с гусарами. Я полюбил
за то его как человека.
          ...Мы поворачиваем - и
реалии иного века:
          автомобили и огни.

Как хорошо в июне тут,
          когда, нам кажется, плывут
мосты, дворцы, кварталы, зданья,
          и этот конь, и эти львы,
полны свеченья и сиянья,
          по волнам пасмурной Невы.
А с ними мы плывем куда-
          то, уплываем навсегда,
и тени наши покидают
          нас и, коснувшись наших рук,
как бы взлетают. Да, рыдают.
          Но се поэзия, мой друг.

Иное дело тут зимой:
          купить вина, пойти домой,
и только снег летит на камни,
          и гибнут ангелы, трубя.
Дай хоть обнять двуми руками
          на фоне вечности тебя.

1997, январь      

 

* * *
Александр Семенович Кушнер читает стихи,
снимает очки, закуривает сигару.
Александр Блок стоит у реки.
Заболоцкий запрыгивает на нары.
Анненского встречает Царскосельский вокзал.
Пушкин готовится к дуэли.
Мандельштама за Урал
увозит поезд, в окне - снежные ели.
Слуцкий выступает против Пастернака, Пастернак
готов простить его, а тот болен.
Боратынский пьет, по горло войдя во мрак.
Бродский выступает в роли
мученика. Александр Семенович смотрит в
окно - единственный солдат разбитого войска, -
отвечая жизнью за тех, в чьей смерти вы
виноваты.

1997, октябрь                        

 

ДРУГУ СТИХОТВОРЦУ

Здорово, Александр! Ну, как ты там, живой?
          Что доченьки твои? Как милая Наташа?
Вовсю ли говоришь строкою стиховой,
          дабы цвела, как днесь цветет, поэзья наша?

...А я, брат, все ленюсь. Лежу на топчане.
          Иль плюну в потолок. Иль дам Петру по роже.
То девку позову, поскольку свыше мне
          ниспослано любить пол противоположный.

Не то, брат, Петербург, где князя любит граф.
          В том годе на балу поручик Трошкин пальцем
мне указал на двух... И разве я не прав,
          что, убежав в село, решил в селе остаться?

И все бы благодать, да скушно! Вот сосед
          трепался, что поэт. Наверное, бездарный.
Пожалуй, приезжай. Ах, мы с тобою лет
          не виделись уж пять. Конюшни, девки, псарни.

Борзые, волкодав... Скажу, прекрасны все.
          Вот - позабыл, как звать - еще одну породу
сосед пообещал... Поедем по росе
          на лучших рысаках на псовую охоту

в начале сентября. Тогда нарядный бор,
          как барышня, весь ал от поцелуев влажных
тумана и дождя. Стоит, потупив взор.
          А в небе лебеди летят на крыльях важных -

ну не поэзья ли? Я прикажу принять
          тебя, мой Александр, по всем законам барства.
...Вернемся за полночь и сядем вспоминать
          шальную молодость, совместное гусарство.

1997                         

 

ОФИЦЕРУ ЛЕЙБ-ГВАРДИИ ПРЕОБРАЖЕНСКОГО ПОЛКА
Г-НУ ДОЗМОРОВУ, КОТОРЫЙ ВОТ УЖЕ ДЕСЯТЬ ЛЕТ
СКЕПТИЧЕСКИ ОТНОСИТСЯ К СЛАБОСТЯМ,
СВОЙСТВЕННЫМ РУССКОМУ ЧЕЛОВЕКУ ВООБЩЕ

Ни в пьянстве, ни в любви гусар не знает меру,
          а ты совсем не пьешь, что свыше всяких мер.
...Уже с утра явлюсь к Петрову на квартеру -
          он тоже, как и ты, гвардейский офицер.

Зачем бы не кутить, когда на то есть средства?
          Вся русская гульба - к поэзьи верный путь.
Таков уж возраст наш - ни старость и ни детство,
          чтоб гаркнуть ямщику: "Пошел куда-нибудь!"

А этот и горазд: "Поберегись, зараза!" -
          прохожему орет, и горе не беда.
Ведь в рыло б получил, да не бывать, когда за
          евоною спиной такие господа.

Я ж ямщика, мой друг, подначивать любитель:
          "Зарежешь ли кого за тыщу, сукин сын?"
Залыбится, свинья: "Эх, барин, искуситель..." -
          ан по глазам видать, загубит за алтын.
...Зачем бы не кутить? И ты кути со мною,
          единственная се на свете благодать:
на стол облокотясь, упав в ладонь щекою,
          в трактире, в кабаке лениво созерцать,

как подавальщик наш выслушивает кротко
          все то, что говорит ему мой vis-а-vis:
"Да семги... Да икры... Да это ж разве водка,
          любезный... Да блядей, пожалуй, позови..."

Петрову б все блядей, а мне, когда напьюся,
          подай-ка пистолет, да чтоб побольше крыс
шурашилось в углах. Да весь переблююся.
          Скабрезности прости. С почтеньем. Твой Борис.

[1997]

 

ПАМЯТИ ПОЛОНСКОГО

Олегу Дозморову

Мы здорово отстали от полка. Кавказ в доспехах, словно витязь. Шурует дождь. Вокруг ни огонька. Поручик Дозморов, держитесь! Так мой денщик загнулся, говоря: где наша, э, не пропадала. Так в добрый путь. За Бога и царя. За однодума-генерала. За грозный ямб. За трепетный пэон. За утонченную цезуру. За русский флаг. Однако, что за тон? За ту коломенскую дуру. За Жомини, но все-таки успех на всех приемах и мазурках. За статский чин, поручик, и за всех блядей Москвы и Петербурга. За к непокою, мирному вполне, батального покоя примесь. За пакостей литературных вне. Поручик Дозморов, держитесь! И будет день. И будет бивуак. В сухие кители одеты, мы трубочки раскурим натощак, вертя пижонские кисеты.

А если выйдет вовсе и не так? Кручу-верчу стихотвореньем. Боюсь, что вот накаркаю - дурак. Но следую за вдохновеньем. У коней наших вырастут крыла. И воспарят они над бездной. Вот наша жизнь, которая была невероятной и чудесной. Свердловск, набитый ласковым ворьем и туповатыми ментами. Гнилая Пермь. Исетский водоем. Нижне-Исетское с цветами. Но разве не кружилась голова у девушек всего Урала, когда вот так беседовали два изящных армий генерала? И с почвонюг порой слетала спесь. И то отмечу, как иные авангардисты отдавали честь нам, как солдаты рядовые. Мне все казалось: пустяки, игра. Но лишь к утру смыкаю веки. За окнами блистают до утра Кавказа снежные доспехи.

Два всадника с тенями на восток. Все тверже шаг. Тропа все круче. Я говорю, чеканя каждый слог: черт побери, держись, поручик! Сокрыл туман последнюю звезду. Из мрака бездна вырастает. Храпят гнедые, чуя пустоту. И ветер ментики срывает. И сердце набирает высоту.

1998
Публикация И. В. Князевой и Б. П. Рыжего

Версия для печати