Опубликовано в журнале:
«Звезда» 2002, №2

Стихи

Вступительная заметка А. Кушнера

Едва ли не впервые изменяю своему правилу не придавать слишком большого значения стихам начинающего поэта и представляю публике шестнадцатилетнюю Ксению Дьяконову. Делаю это потому, что в данном случае перед нами не только стихи, не требующие скидки на возраст, но и потому, что их автор кажется мне взрослым человеком, которого не могут испортить похвалы. А если вдруг почему-либо Ксения перестанет их писать, то и в этом случае не растеряется, не пропадет, — выйдет на другую, столь же полную захватывающих приключений дорогу.

Чем привлекательны ее стихи? Тем, что их яркая метафоричность не торчит из стихов, как нечто броское и самодостаточное, но подчинена оригинальной мысли, подлинному чувству, не отслаивается, не навязана стихам извне, а вырастает из них, соприродна складу ума и дарования.

Пока ты бабочку черней угля
приделывал к воротничку рубашки,
я обошла все здешние поля,
ища тех, что садятся на ромашки
и лютики... пока ты выходил
из-за смычков и партитур - на сцену...

Обрываю стихотворение, чтобы читатель имел возможность порадоваться ему, самостоятельно дочитав до конца — в подборке. Любовное или дружеское чувство, — неважно, какое из них, — приводит в стихи Ксении Дьяконовой другого человека (что и само по себе большая редкость: как правило, начинающие поэты никого, кроме себя, в стихах не видят), и этот человек живет в них в соответствии со своим характером и присущими ему особенностями: "А те, кто слушают тебя, ступая рядом,// средь парков, улиц и свечений золотых, // идя в театр, уже любуются театром // твоих речей и жестов, созданных для них". То же самое можно сказать о стихотворении "Когда ты смеешься, ты светишься каждой чертой...".

И с той же выпуклостью, зрительной и осязательной достоверностью предстают здесь улицы, соборы, пейзажи, комнатные вещи. Вот стихи о рояле: "...Измучивал, но, вопреки всему, // рукам не изменил и слух не предал. // И что-то есть, известное ему // и не подвластное музыковедам". А вот о городе: "Тот, кто сравним с Моне в семействе нереид, // нарисовал в пруду, на серебристой глади, // ночного города размытый, яркий вид, // под зеркалами звезд в небесной анфиладе. // И, не пройдя сквозь муки музыкальных школ, // поет в пушистых кронах птичий Паваротти, // и смутной нежности пронзительный укол // того, кто слышит, настигает в каждой ноте..." Юный автор, в отличие от ночного соловья, прошел "сквозь муки музыкальных школ", а кроме того, сквозь поэтические школы русской и мировой поэзии — школу Мандельштама и школу Рембо, Аполлинера... а также тех поэтов, которые мне недоступны, поскольку Ксения Дьяконова знает кроме французского английский, испанский и даже каталонский язык. Ей повезло: она подолгу жила с родителями и в Испании, и во Франции... Есть в этом огромные сегодняшние преимущества, не снившиеся тем, кто в детстве был лишен таких возможностей: Гауди и Вермеер, ночной Париж и средиземноморские волны были ей даны наяву, а не так, как нам — в кинофильмах, снах и репродукциях (но есть и опасность, — на нее, пожалуй, укажу: иногда, в некоторых строфах, стихи Ксении вдруг начинают походить на перевод с французского, испанского, может быть, английского). И тем не менее перед нами несомненная поэтическая удача, и, приветствуя ее, остается пожелать, чтобы дар Ксении Дьяконовой был поддержан ее судьбой и приходом на сцену нового поэтического поколения: без него, в одиночку, талант может оказаться в положении чудесной морской раковины на мели. Я желаю стихам Ксении быть подхваченными большим поэтическим приливом.

А. Кушнер


          * * *

Ты спрашиваешь: что сродни стихам?
Жизнь насекомых и стрельба из лука.
Как пилигрим, увидевший свой храм
при свете звезд на острие бамбука,
я чувствую, что вьющийся поток
старинных стансов, сумрачных элегий,
накопленный столетьями восторг
пронизывает корни и побеги,
и стоит только сердце поднести
к подножью пальмы, к голубиной тени,
как защекочет радостью в груди
неутомимый холодок сравнений,
поэтому на твой вопрос: чему
сродни стихи? - скажу: всему на свете!
И даже удивленью твоему
при этом непредвиденном ответе.

       РОЯЛЬ

Он по ночам передо мной мерцал,
хрустящим ливнем сыпался на слух мой.
И комнату мою в концертный зал
преображал из тишины угрюмой.
Саднящим прошлым в пальцах полыхал,
пьянил жарой и запахом жасмина,
и с горечью сиротства потухал,
как взгляд на дом вернувшегося сына.
Измучивал, но, вопреки всему,
рукам не изменил и слух не предал.
И что-то есть, известное ему
и не подвластное музыковедам.


          * * *

Пока ты бабочку черней угля
приделывал к воротничку рубашки,
я обошла все здешние поля,
ища тех, что садятся на ромашки
и лютики... пока ты выходил
из-за смычков и партитур - на сцену,
я, не спугнуть стараясь что есть сил,
прокрадывалась сквозь траву и сено,
но только вряд ли у тебя хоть раз
так от триумфа голова кружилась,
как у меня, когда у самых глаз
врасплох застигнутое счастье билось.


          * * *

Тот, кто сравним с Моне в семействе нереид,
нарисовал в пруду, на серебристой глади,
ночного города размытый, яркий вид,
под зеркалами звезд в небесной анфиладе.

И, не пройдя сквозь муки музыкальных школ,
поет в пушистых кронах птичий Паваротти,
и смутной нежности пронзительный укол
того, кто слышит, настигает в каждой ноте.
И блики кружатся над зарослями строк,
не понимая ничего в искусстве танца,
как я, которой тайны слова невдомек,
пишу стихи, и мне от них не отказаться.


          * * *

Я так люблю ваш нрав, порывистый, но кроткий,
как ароматный клекот жареной трески,
блестящей золотом в чаду на сковородке,
скрывая косточек седые волоски;

подобно ждущей нас за длительной разлукой
великой встрече, столь несбыточной порой,
под рыбьей шкуркой, как под рыцарской кольчугой,
таится розовое нежное нутро.

Чем ближе к счастью, к огнедышащему лету,
тем нестерпимей нас предчувствия томят,
и как благая весть разносится по свету
хрустящей корочки волшебный аромат.


          * * *

Когда ты смеешься, ты светишься каждой чертой,
как улицы, площади, парки ночного Парижа,
и мысли сияют в глазах твоих с той простотой,
с какою античные статуи прячутся в нишах.

И ты говоришь, и слова твои в их красоте
бесхитростно дышат, как море в сиреневой дымке,
и я их вдыхаю с тем чувством, с каким в нищете
глядят на чужих городов разноцветные снимки.

И только когда ты стихи мне читаешь одни,
то я замираю как будто в ночном самолете
лечу, а внизу все бледнее сияют огни,
все дальше земля и все гуще туман в небосводе.


          * * *

Уже два года на краю стола
мерцает шишка запахом знакомым.
Однажды я ее подобрала
в сосновой роще, рядом с прежним домом,

куда я шла при утренних огнях,
прильнувших мокрым золотом к оградам,
чтоб описать в искрящихся стихах
все, что цвело пред изумленным взглядом,

и эта шишка - лучший сувенир
от моего лесного вдохновенья - 
наполнила однообразный мир
густым, смолистым запахом творенья.


          * * *

Как необычно царство тех, кого ты любишь.
Они всем делятся с тобой и кротко ждут,
что ты заботы и старанья их искупишь,
раздав им жизнь твою и щедрый твой уют.

По ярко блещущей вечерней Барселоне
когда ты с кем-нибудь из них идешь в театр,
им тем приятнее с тобой, чем увлеченней
ты вспоминаешь книгу или кинокадр;

все озаряет аметистовой подсветкой
твоих порывистых, но очень точных слов,
чинара машет вслед тебе душистой веткой,
рассказ твой красочно-жесток, как бой быков,

и те, кто слушают тебя, ступая рядом,
средь парков, улиц и свечений золотых,
идя в театр, уже любуются театром
твоих речей и жестов, созданным для них.


          * * *

Мне дорог мой старинный секретер,
с чьей стенки на меня глядят - в портретах -
Камоэнс, Байрон, Блок, Аполлинер,
кто в сюртуке, кто в пышных эполетах,

а на столе пестреет Ренуар,
мерцающие глянцем виды Праги,
букет гвоздик, мне принесенный в дар,
и все в помарках старые бумаги,

неведомой сосны душистый плод,
чешуйчатый излом настольной лампы,
и в золотой обложке тот блокнот,
где много лет растут и крепнут ямбы,

и свежий заграничный календарь,
с картинками, в которых бродит память,
и толпы книг со всех сторон, и жаль,
что так судьбу по вкусу не обставить.


          * * *

В этом баре когда-то сидели Рембо и Сезанн,
а теперь мы с тобой отдыхаем за кружкой коктейля.
Им - скитальческий опыт и вспыльчивый гений был дан,
ну, а нам - средь их призраков - воли и счастья неделя.

Хорошо, что в ином мы столетье живем, согласись:
нам не хочется в дымке гашиша искать озарений,
или бросить семью, чтоб вести одинокую жизнь,
чтоб сквозь трещины в ней прорастали бы корни творений.

Мы не будем тщеславны! Ведь наша с тобой благодать
в том, чтоб, выстрадав труд, предаваться простому веселью,
и жестокую славу в веках мы готовы отдать
за коктейли в тени и свободы и счастья неделю.


© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте