Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2002, 2

Стихи


    БЕСТИАРИЙ, ИЛИ КОРТЕЖ МОРФЕЯ
                             Солнце с перерезанным горлом.         
                                              Гийом Аполлинер         

Я сложил свои рукописи.
Я покинул дом.

С чемоданом легче идти бегом.

Я бежал по распахнутым улицам века
с лицом человека,
спешащего ниоткуда из никуда.

В белом канале стояли суда
летней флотилии - 
их захватили и
обживали бездомные псы.

Баржи борт к борту покачивались, как весы.

Псы
пробегали по сходням, лежали на палубах, спали в каютах,
чутко прислушиваясь, как поют их
недруги, те, что ночами серы,
фосфоресцируя в запахе серы.

По ночам в подворотнях орудуют чайки,
и в кульках из вчерашних газет
шебаршат и ютятся печальные стайки
новостей, превращенных в крысят.

Это полночь пробила, и мост над Невой
поднялся - и отрезал от жизни былой.

Город встал предо мной лицевою стеной
полустен-полулиц.
Слышу в кроне кленовой изменчивый скрип половиц:
это ворон ученый не спит до рассвета и бродит то влево, то вправо -
все внизу для него суета и забава.

На помойках свистит голытьба: воробье, голубье.
Бьется сердце, как бьется тряпье
на балконной веревке - 
и неловки
эти сбивы, рывки, чтоб вот так, задыхаясь, хватаясь руками за грудь и хватая сухими
               губами белесую муть кислорода, бежать под полуночный вспорх воробья.

Это я примеряюсь дышать без тебя.

Кем еще не воспеты
железная поступь, лихая осанка, геройская поза?
На казенном белье площадей прорастают хоз. меты
метемпсихоза.
Мрамор гривы, и бронза копыт, и чугун обнаженного горла
въелись в ткань, как чернильные цифры, чтоб их бесконечная стирка не стерла.
Совы вжались в фасады.
Их огромные очи склевали закаты,
что ни вечер пустые глазницы слепя.

Это я примеряюсь глядеть без тебя.

Так куда же мне дальше, в какие края?
Ходит рыба кругами, как память моя.
Лебедь спит, по пригорку к воде соскользнув.
Словно боль, под крылом успокоился клюв.
Тихий селезень к утке прижался бочком.
Кенарь в клетке сидит с канарейкой молчком.
Дрозд умолк до утра,
и синица молчит.
Кто же в этой листве так беззвучно кричит,
от ночного молчанья на шаг отступя?

Это я примеряюсь любить без тебя.

Так куда же мне дальше - белой ночью так близок рассвет.
Зоопарк за тюремной стеною вздыхает во сне - и в ответ
теплым брюхом река гулко шлепает по песку
и штампует, штампует тоску.

Чьи-то морды из окон торчат, и свисают на нитках слепые глаза, и зрачки
                                                                                       разлетелись картечью.
Вошь и гнида под мухой идут мне навстречу.
И плетут комары с пауками июньские козни.
Жук чем ярче блестит, тем навозней.

Что за говор в округе - то азбука Морзе цикад, то сигнальная феня хвостов,
то ночной воровской пересвист разудалых птенцов из кустов,
и в пространстве глухом возникает немой, бесполезные пальцы свои теребя.

Это я примеряюсь, пытаюсь, учусь умирать без тебя.

Мои зоотечественики!
Исчадья и монстры!
Поглядите, как пестрой
бабочкой мост распрямляет крыло за крылом,
и уходит по водам
чуть заметная тень, за которой мы вскоре пойдем
по низинам земным и по горним высотам.

Кстати, что там,
что там у солнца с горлом?


     ИЗ ЦИКЛА "ПРАЗДНИК УТРАТ"

1
Умер бомж. Как сидел на пеньке в саду,
так и умер. Теперь он сидит в аду
на своем пеньке, при своих бобах.
В рай его не возьмут - слишком
                         скверно пах.

Как взирает с небес, кто живет в раю,
нам известно. А этот глядит в свою
то ли щель, то ли прорезь, во тьме таясь.
Что он видит вверху? Только пыль
                                   да грязь.
Видит корни пенька на своем дворе,
две чужие подошвы - дыра к дыре,
да бутылки, подобранной рядом, дно,
как дневное - сквозь толщу воды -
                                  пятно.

И когда наклоняется сверху тот,
кто ревниво бутылку свою блюдет,
этот, снизу, глядит сквозь невидный лаз
на явившийся в горлышке
                            бледный глаз.

2
Из мира, пахнущего тенью,
я выхожу на белый свет
с локтями, черными от чтенья
          свежих утренних газет,

и в мире тополиной пены,
светящейся за пядью пядь,
учусь из тени постепенно
          и привычно выпадать,

как из зеленой оболочки - 
горох, покинувший стручок,
как из последней этой строчки
          выпадает первый слог.

3
Те, кто нынче празднует победу,
словно мышки, серы и тихи.
Не сходили в детстве
                              к логопеду - 
вот и принялись писать стихи.

Им не выговорить слов опасных,
оттого и мил унылый стеб.
Сколько же проглочено согласных,
сколько гласных выпито взахлеб!

Тем, кому простой язык неведом,
по душе невнятный бред молвы.
Тише, дети!
                 Лучше дайте дедам
досказать, о чем мычите вы!

4
Черемухой пахнет цветущий миндаль - 
мне этой строки неожиданно жаль:
осталась никчемной, бездомной,
лежит себе в папке укромной.

А жаль - потому что явилась на свет,
и вот уже брезжит неясный сюжет,
его застеклить и обрамить
спешит пробужденная память.

Не стоит ходить вперемешку с толпой:
сюжет - это то, что случилось с тобой.
Но сладкий миндаль отчего-то
горчит, как семейное фото.

5
В пространстве, очерченном снами
                                    и зданиями,
свою дорожку привычно торя,
жизнь прожита
                     между двумя изданиями
Академического словаря.

Язык еще не успел измениться,
перечень новой лексики краток,
зато к судьбе
                  на последней странице
приложен перечень опечаток.

И это разумно: на удалении
в годы
         придется еще не раз
вспомнить о правильном ударении
и построении верных фраз.

Версия для печати