Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2002, 10

Деревенский дневник

София

Псковская губерния, северо-запад, медвежий угол недалеко от Чудского озера; люди живут лесом и огородом, передвигаются на подводах по лесным дорогам. Зимой около деревень бродят волки, иногда таскают собак, режут скот, - кроме электричества и антенн над черными избами за сто лет мало что изменилось. Прямо у большака на холме над селом - высокая деревянная церковь конца XVII века, недавно обновленная, покрашенная, сверкает крытыми жестью куполами. Здесь все настоящее: церковь намолена, дух - ветхий, кондовый, батюшка - старый, исконный, служит здесь лет тридцать, ходит босиком по дощатому полу, проповеди читает как при Никоне, вслушаешься - голова идет кругом. Однажды проповедовал, что женщина есть "сосуд диавола", бабки серьезно слушали, кивали, - феминистки сюда пока не добрались. Место настолько глухое, что при большевиках церковь даже не закрывали - бог с ней, пускай старухи молятся.

На воскресной литургии народу - человек двадцать. Пожилой местный интеллигент, двое городских, работающих при церкви, десяток старух, несколько женщин помоложе, дети, подростки. Местных мужиков нет совсем, в церкви бывают только на крестинах, свадьбах или отпеваниях.

В лесной деревне верстах в пяти от села живет Коля - бобыль лет пятидесяти с крестообразным шрамом на большом лбу, человек нормальный, но немного "не от мира сего", считай, деревенский юродивый. Живет в избушке без фундамента, в которой головой стукаешься о потолок. Не хватило леса, двух венцов не доложили: "Да зачем мне одному, - машет он рукой, - все равно помирать..." Он всем помогает, почти бесплатно вскапывает огороды, пьет не часто, словом, разительно отличается от остальных. "Да у него ж дырка в голове", - сокрушенно говорит его мать, баба Шура, лет девяноста от роду. Когда он идет на речку купаться, в серых вылинявших трусах до колен, пацаны и девки подсмеиваются над "Колей". "Я вам не Коля, - грозно-равнодушно кричит он, - а Николай Иванович". С виду - нормальный мужик, по-своему красивый, живет на инвалидную пенсию. В меру ленив, мечтателен, любит порассуждать, никогда не охотится, не ходит на рыбалку. В нем есть что-то очень застенчивое, то, что по необходимости приходится скрывать. И душа у него, по Тертуллиану, "по природе - христианка". Когда-то в их роду были священники, и, возможно, эти забытые корни еще существуют в нем, но при этом не без гордости заявляет:

- В судьбу я, конечно, верю, но воще-то я - етеист.

Мужик должен охотиться, рыбачить, ходить в баню, пить, блевать, драться, колотить свою бабу или даже из-за внезапной, беспричинной ревности пристрелить ее из двустволки, сесть в тюрьму - все это законное, мужское. Но если он отправится в церковь, будет молиться, он тотчас же утратит свою идентичность, потеряет мужескую силу, "обабится"...

Это похоже на время первоначального христианства, эпоху гонений, когда женщины, рабы и немногие обратившиеся в новую веру умники составляли костяк христиан. Христианство проповедано мужчинами, но изначально рождено и затем воспринято женщинами. Поиск вечной женственности - первозданной потенциальности бытия - всегда сопутствовал исканиям мистиков и философов всех времен и народов. В гностицизме - все еще радикальнее, женское возникает как необходимое саморазвлечение Абсолюта. Абсолют, чтобы существовать, должен положить себя как Иное. Это Иное, через которое Бог приходит к Самому Себе, и есть женское. Бог открывается женскому, для мужского начала Он закрыт. (Женская вера, как говорили про христианство римские патриции.)

Апостол свободы, аристократ, рыцарь креста Николай Бердяев, порицая "вечно бабье в русской душе", отождествлял это с "мистическим народничеством", хронической русской болезнью, желанием утратить свою личность, отдаться и раствориться в пантеистической народной стихии, обрести "подлинную веру" темных бабушек и простых людей. В русском церковном православии мужчин совсем мало, до сего дня лица церковных людей - часто лица евнухов, скопцов, андрогинов, а монахи и святые - вообще по ту сторону пола. Утонченный апостол ортодоксии отец Георгий Флоровский, казалось бы, ни в чем не согласный с Бердяевым, именно в этом абсолютно с ним совпадает. В "Путях русского богословия" он цитирует Бердяева с восхищением, повторяя, что старый, бытовой стиль православия навсегда кончился и его больше нельзя восстановить - вера бабушек и простых людей навсегда прошла.

Все это верно - народа в этом смысле больше нет: бабки умирают, а деды не знают, как перекреститься. Но если убрать из этого мира "женское", то придется вернуться еще дальше, к истокам. И состояние "мужского мира" сегодня окажется даже не до-христианским, а до-языческим - царством первобытных верований, фетишей, тотемов и табу.

Грехопадение произошло, человек изгнан из рая, но до поклонения стихиям - солнцу, дождю, ветру, земле - он еще не поднялся.

Tabula rasa: кажется, что история начинается вновь.

 

Пантеизм

Начало июля, тишина, жара, безветрие. Вчерашний ливень глубоко промочил землю, огороды прополоты, солнце в зените, аист осторожно бродит на лугу перед домом, кажется, что все в округе спит. Надо работать, писать, усилием воли сосредоточить сознание, но вместо концентрации оно растекается, плывет, душа теряет свои границы и сливается с этой травой, замершими березами, с этим небом, неподвижным душным воздухом. Человек пропадает, растворяется, полный паралич воли, исчезновение желаний, мыслей, чувств: ты и мир - одно. Притом каждый простейший акт, каждое действие полно значительности - принес воды, скосил траву, выкупался в реке - и больше ничего не нужно. Состояние, похожее на счастье, которое, если верить венскому психоаналитику, человеку труднее всего долго переносить.

По тропинке вдоль забора идет Коля с ведром за водой, возвращается... Через час с одним ведром идет к колодцу снова.

- Зачем ты с одним ведром ходишь, - кричу я, - можно же сразу два принести!

Он ставит ведро на землю, вытирает со лба пот.

- Ну принесешь два ведра, а потом что делать? - как будто с легкой обидой на жизнь говорит он. - А так принесешь одно, а потом через час еще сходить можно... Давай покурим, что ли...

Подходит, садится рядом на скамейку, затягивается "Примой".

- Эх, жара, - говорит он, вздыхая.

- Да, жара и безветрие, - отвечаю я.

- Безветрие, и, вишь, как парит, к вечеру, наверное, снова дождь будет...

- Да, похоже на то... парит сильно.

- Хорошо, поливать не надо будет.

- Да, поливать не надо...

Пауза.

- Ну, пойду дальше, - говорит он, - к Федюне зайду...

- Зачем?

- Да дело есть... Посидим, покурим...

 

Православная этика и дух капитализма

В свое время у Николая была мечта - скопить деньги на "видик" и открыть в деревне видеосалон, начать собственное дело. Если вспомнить Макса Вебера, капитализм и частное предпринимательство проистекают из лютеранско-кальвинистского аскетизма: упорный труд, бережливое приумножение первоначального капитала - залог подлинной жизни. Труженик, успешно возделывающий свою ниву, тратящий много меньше, чем получающий, - прообраз праведника и одновременно эмбрион зарождающейся эпохи человеческого процветания. Заработанные деньги нельзя тратить на себя, их нужно вкладывать в дело и жить, как в монастыре, - и тогда будет шанс оправдаться перед Богом.

Все знают, что в деревне денег нет и кредит взять негде. Но когда они появляются, потратить их не на что и тем более некуда вложить: сохранить их тоже очень сложно. В середине лета в окрестных деревнях начинается "золотая лихорадка". Люди носятся по лугам и лесам, собирают лисички, сдают их скупщикам - за день можно заработать двести-четыреста рублей, для деревни деньги огромные (в Европе, куда эти лисички везут через Эстонию, их стоимость возрастает в 10-20 раз). Как-то Коля собрал лисичек больше чем на тысячу рублей и отправился сдавать их за пять верст в большое село на велосипеде. Там он встретил приятелей и от душевных щедрот решил их угостить. Малопьющий Коля угощал их так долго, что в конце концов напился сам. Пил дня три, пропил все деньги, потом и велосипед тоже, и вернулся пешком весьма в истощенном состоянии.

Частное предпринимательство пока не прижилось, и свое дело начать так и не удалось.

 

Мессианизм

Однажды Колю спросили: что бы ты сделал, если бы у тебя было много денег? Подумав некоторое время, он ответил: я бы поехал в Грецию. - Почему именно в Грецию? - Там тепло, там море, - сказал он. И после некоторой паузы добавил: - И там гречанки такие злые, почти как цыганки. - Ну и зачем же туда ехать, если они такие злые? - А я бы им показал, какой я добрый!..

Баба Шура, родившаяся в деревне и даже при немцах не выезжавшая никуда - ойкумена для нее кончается за соседним селом, - спрашивает у М.:

- А твой-то, говорят, куда уехал?

- Во Францию.

- Да-а-а, бедный, - с искренним глубоким вздохом сочувствует она.

 

Жуткое

Читая С. Максимова, М. Забылина и прочие книги по народной демонологии, испытываешь естественное чувство зависти к этой необозримой и многокрасочной жизни, где языческая русская нечисть еще совсем недавно населяла избы и леса и превращала эти скучноватые пространства во что-то странное, жуткое, бесконечно таинственное. Казалось бы, все эти баенники, лешие, полевики, оборотни, кикиморы, ведьмы и колдуньи давно и безжалостно изгнаны из самых глухих чащ и болот (в деревне последняя бабка-знахарка, умевшая заговаривать, умерла лет десять назад, теперь осталась лишь одна старуха, про которую поговаривают, что если она и не ведьма, то всяко связана с нечистой). Но, к счастью, лес все еще остается настоящим лесом, а не европейским лесопарком, и непроходимые ельники, гибельные болота и вросшие в землю лесные хутора вызывают все то же жутко-сладостное чувство. Ранней осенью, если идти по лесной дороге через сосновые боры, мимо озера Плотичного, то сначала не испытываешь ничего необычного: лес как лес - корабельные сосны в светло-зеленом мху, вереск, можжевельник, прозрачное солнце осени, слепней и комаров нет совсем - бродить здесь одно удовольствие. Но если повернуть направо по заросшей Обрской дороге, пройти версты две, перейти болото с острым запахом багульника, дойти до речки Рожни с берегами, изрезанными бобровыми норами, то все вдруг меняется. Лес остается как будто прежним, за болотом снова бор с брусничником, переходящий в ольшаник с папоротником, смешанный с елями и редким березняком. И только дальше за рекой начинается дремучая еловая чаща. Уже здесь место тревожное, жуткое - можно вспугнуть глухарей, услышать в чаще на другом берегу страшный треск сухого бревна, не выдержавшего лосиного копыта; поздней осенью здесь бывают волки, впрочем, пока еще не опасные, тем более если ты с собаками. Но дело не в этом - это место, где внезапно, необъяснимо тебя охватывает ощущение жути, чувство, что кто-то дальше тебя не пускает, и хочется тут же повернуться и пойти назад. Здесь начинается настоящий, древний, языческий, первозданный лес с духами, лешими и демонами, раскинувшийся на десятки километров вплоть до самого Чудского озера. Самые страшные леса - хвойные, на севере именуемые "сюземами", которым замечательный этнограф и писатель Сергей Максимов посвящает патетические строки: "В них господствует вечный мрак и постоянная влажная прохлада среди жаркого лета... Всякий крик пугает до дрожи и мурашек в теле. Колеблемые ветром, древесные стволы трутся один о другой и скрипят с такой силой, что вызывают у наблюдателя острую ноющую боль в сердце. Здесь чувство тягостного одиночества и непобедимого ужаса постигает всякого, какие бы усилия он над собой ни делал. Здесь всякий ужасается своего ничтожества и бессилия..." Именно здесь и рождалась когда-то языческая демонология...

Уже будучи в эмиграции, Бердяев любил повторять, что на российских просторах природные духи еще не окончательно побеждены цивилизацией - "поэтому в русской природе, в русских домах, в русских людях я часто чувствовал жуткость, таинственность, чего я не чувствую в Западной Европе, где элементарные духи скованы и прикрыты цивилизацией" ("Самопознание").

Христианство побеждает "древний ужас", изгоняет духов и демонов из природы, человек становится венцом творения, природа - объектом, с которым можно совершать все что угодно. Так возникает техника, цивилизация, либерализм; христианство отступает под напором своего неблагодарного потомства - и в результате остается линейный, прозрачный и стерильный мир. Так что именно до конца не побежденное и не преодоленное язычество, так полно и плотно впитанное православием, преградило дорогу "прогрессу" и оставило эти избы и леса нетронутыми еще на одну-две сотни лет.

Коля, который все-таки побаивается ходить в дальние леса - первобытный страх еще живет в нем, - на вопрос, сталкивался ли он с лешими или домовыми, отвечает отрицательно.

- Но воще-то, может, и есть они, черт их знает... Иногда просыпаюсь утром - кто-то как будто душит за горло, ни встать, ни сесть...

Тогда, хоть он и "етеист", прибегает он к испытанному средству - три раза осеняет себя крестным знамением, и нечисть тут же исчезает.

- И все-таки, почему в лесах ни леших, ни полевых совсем не осталось?

- Не знаю, - отвечает он. Потом, задумавшись, говорит: - Может, потому, что люди стали хуже леших, так что куда они теперь... Надобности в них нет.

Версия для печати