Опубликовано в журнале:
«Звезда» 2002, №10

Стихи

Вступительная заметка Вероники Капустиной

11 августа не стало Александра Гуревича.

Александр Сергеевич Гуревич (родился 10 июня 1959 г.) начал писать стихи довольно поздно - когда ему было около тридцати. Так сложилась жизнь. А закончил рано - в сорок два. Так распорядилась смерть. За десять-двенадцать лет многое успевает тот, кто не переболел стихами в детстве, как ветрянкой, не сделал сочинительство формой поведения в юности, - кто, будучи взрослым человеком, осознал, что писать стихи - это его дело. Конечно, если он талантлив. А он был талантлив.

Даже если просто бесстрастно подсчитать, сколько сделано, получится немало: в 1997 году вышла книга "Урок биографии", в 1999-м - "По дороге" (в кассете "Пенал"), публикации в журналах, стихи, которые пока еще нигде не опубликованы. Последнюю свою книгу "К исходной точке" Александр Гуревич собирал уже тяжело больным. В нее он включил не только свои стихи, но и переводы из Шекспира, Суинберна, Спенсера, Сидни. Хорошо, что он успел увидеть эту книгу.

У Пастернака в "Детстве Люверс" есть такие слова: "Жизнь посвящает очень немногих в то, что она делает с ними. Она слишком любит это дело и за работой разговаривает разве с теми только, кто желает ей успеха и любит ее верстак". Мне всегда казалось, что жизнь Гуревича торопит и он благодарно и радостно спешит - увидеть, почувствовать, поговорить с людьми. Он жил необыкновенно активно: занимался математикой и программированием - своей основной профессией, слушал музыку, переводил, общался с людьми, которых ценил и уважал, - например, с Н. М. Слепаковой, А. С. Кушнером. Еще он сочинял необыкновенно смешные стихи в дружеской компании, которую мы в шутку назвали "Пенсил-клубом". Еще ходил за тридевять земель на лыжах, чтобы увидеть новые места и ощутить радость движения.

Мы так недавно потеряли Сашу, мы остро ощущаем его физическое отсутствие, тоскуем по голосу, по лицу, по тем мелочам, которые почему-то делают человека нашим другом. И все-таки не можем отделить воспоминания о нем от его стихов. Вероятно, поэзия и была тем "центром", куда Александр Гуревич однажды навсегда "переехал". Как сказано в одном из его стихотворений, "переехал и растерялся" - сначала. Так теряются, обретя главное в жизни, а потом - начинают стремительно развиваться, приводя себя, приспосабливая к этому главному.

Человек жил полной и насыщенной жизнью, а писал, что "медлил и ждал волшебства". Поэзия - другая реальность, в ней время течет иначе и сам человек - иной. Там он состоит из мысли, из поэтической мысли - необыкновенно прочного материала.

Вероника Капустина



        * * *
		
Деготь влит в ночей белила,
и жара как будто спала.
На работе все застыло
в состоянии аврала.
Хватит жить побочным делом,
желчно отпуск не беря,
хватит встречу с морем Белым
отдалять до сентября.

Хватит ночевать на дачах
у друзей под Петергофом.
Сушей, на судах рыбачьих - 
в бегство, к островам и строфам,
на иное побережье,
где слова и сны легки:
через дачу в Прионежье,
через Кемь на Соловки.

Поднят к небу из болота
этот край, глухой и мирный.
Десять рэ берут за фото-
съемку на горе Секирной,
пять - за виденный в музее
быт лагпункта и Кремля.
Лишь монахи с ротозеев
не взимают ни рубля.
Чая верой поголовной
дать ответ былым мытарствам,
монастырь в борьбе бескровной
верх берет над государством.
Нынче память о Гулаге
здесь монахам не нужна.
Свежий воздух, полный влаги,
море, лес да тишина.

У костра в твоем семействе -
добрый мир без глупой ссоры.
Жить, не зная о злодействе,
жить прилежно, как поморы.
Быть здоровым, быть богатым,
не бояться злой зимы.
В цвете грунта красноватом
видеть отблеск Колымы.
Все, испытанное прежде,
нынче вписано в анналы.
Стынут в каменной одежде
соловецкие каналы.
Кончен век, и за кормою
заволок сухой дымок
становящийся собою,
дальним островом, острог.


        * * *

                                   Б. Кипнису

Воробью, залетевшему в холод под землю,
не подняться обратно, да он и не хочет.
Третий год я его щебетанию внемлю,
возвращаясь к себе с наступлением ночи.
Воробей вылетает, резвясь, на платформу
в час, когда едут спать алкаши-пилигримы.
Из дежурки приносят болезному корму
и питья. Так мы с ним и живем, не томимы
ни пургой, ни бесхлебьем, ни зноем, ни жаждой,
и поем, чтоб сказать, как нам это постыло.
То есть мне-таки лучше. Я все же не каждый
день влетаю, себя оторвав через силу
от наземной неволи, что пуще охоты,
в казематы метро, под казенную крышу.
Не того я боюсь, что уволят с работы,
а того, что чириканья здесь не услышу.
Но услышав, узнав, оглянувшись на птичку,
в энный раз убедившись, что всё без обмана,
с замиранием сердца сажусь в электричку
и копейки, копейки берусь из кармана
вынимать - чтобы снять с себя окаменелость,
чтоб, беря сигарет, не казаться богаче,
чтоб торговка сказала: "Спасибо за мелочь",
чтоб не стыть у ларька в ожидании сдачи.

        * * *

После нескольких лет у нас умер еще один кот,
но лечебный процесс в этот раз не казался похожим
на уход за родителями - ровно наоборот:
на заботу о детях, которых родить мы не можем.
На объекты заботы нам что-то с тобой не везет;
жаль, нельзя вместо них подарить ее первым прохожим.
Не хочу заводить в этих стенах котенка опять,
сыпать снова в кюветку опилки и мелкие стружки.
Что ж, покуда мы живы, давай без стыда раздавать
неистраченной нежности этой запасы друг дружке.
Если ж столько бесстыдства окажется нам не под стать,
то на старости лет пристрастимся к фабричной игрушке.
Кот избавлен от мук; он закопан под корнем сосны,
нам же век тосковать да копаться в своих подноготных.
Только смерть нам поможет, избавит от чувства вины
не пойму толком в чем, от иглы угрызений дремотных.
На том свете, скажу тебе, будем мы окружены
целым множеством близкой родни и домашних животных.
Не хочу пичкать снадобьями, возвращаясь домой,
никаких подопечных: я не фармацевт и не врач им -
хоть призывы к тому, чтобы жить ради жизни самой,
над кошачьей могилою кажутся бредом собачьим,
хоть у той же сосны заодно мы простились с зимой,
глядя вслед ледоколам в заливе да лодкам рыбачьим.

        * * *
		
Я переехал в центр и растерялся,
в свой новый дом войдя, как в старый фонд,
и с первых дней, не выбирая галса,
поплыл по ветру с ним за горизонт.
Я влез на крышу, чтоб поднять антенну,
и увидал, как в ту же даль плывет,
в дозор послав Баженова и Бренну,
потрепанный и разномастный флот.
Но гляну снизу - и берет досада,
и не до счастья, что я здесь опять.
Я переехал в центр, и стало надо
оправдываться, а не извинять.
Здесь грозен взгляд любой кариатиды:
как объясню я нынче без вранья
ей, и не те еще видавшей виды,
что с краю хата тихая моя,
что я взрослел семь лет в районе спальном,
где воздух был от бус рябины ал
и гас протест на уровне вербальном?
Я переехал в центр и замолчал.
Ну что ж, плыви, со мной ли, без меня ли,
невесть куда, великий аноним,
элитный город, щедрый на детали,
который я боюсь назвать своим,
не зная, как мне быть тогда с протестом
и кто из нас двоих сегодня чей,
из связанных лишь общим слабым местом - 
Гражданка, листья, Муринский ручей.

        * * *
		
Не знаю, как для умерших, а для
живых она, конечно, станет пухом
к концу июня. Нынче тополя
берутся жить, и полнится, как слухом,
их семенем земля

с водою вместе. Пух летит в Неву,
плывет, вихрится, мокнет, словно вата.
Я въехал в центр, как в новую главу
труда судьбы, и стало плоховато
с державшей на плаву

тьмой времени. Его здесь просто нет:
дела, концерты, похороны, пьянки.
Не заведешь отдельный кабинет
здесь для души, как было на Гражданке.
Идея жить, не опуская планки,
здесь неясна, как бред.

Но каждый взятый не из головы
мой помысел по-прежнему греховен.
Мне надоело знать, что все мертвы:
стихи, Россия, рок-н-ролл, Бетховен,
родители друзей, остатки бревен
в хозяйствах трын-травы.

Мне Шпенглера не дочитать никак,
и живший в двух шагах отсюда Бродский
нейдет на ум. Бессмысленный пустяк,
пух тополиный, ветреный и плотский,
сильней, чем горький мрак.

Возьмешься жить, а не арканить стих,
и вот уже идет на смену маю
нагое лето - время для живых.
Не знаю, как для умерших, не знаю.
Мне, к счастью, не до них.

        * * *

В горах дорога смутно на стихи
похожа чем-то. С неба, как по нотам,
скользишь туда, где дым и пастухи,
и поворот рифмуешь с поворотом.
Внизу белеет мирный городок,
на этот раз - шотландский. Черепица
на крышах искушает с первых строк
и тешит взгляд, и хочется спуститься.
Спускаешься, заходишь в магазин,
приобретаешь хлеб и фотопленку,
закуриваешь хмуро, от витрин
и входа в церковь отойдя в сторонку.
Мужчина в шортах, шествуя к горе,
выводит двух собак из переулка.
На улице, как в цинковом ведре,
шаги и шум езды двоятся гулко.
Розаны перед каждою стеной,
и Роберт Бернс на каждой этикетке.

Идешь на берег озера с женой,
как будто возвращаясь из разведки.
Не тормошишь расспросами народ:
того гляди, ответ дадут на гэльском.
Палатку ставишь с ней, как ставил под
Петрозаводском, Каргополем, Вельском.
Под утро твердь глядит сквозь легкий пар
в такую гладь, что скалам бриться впору.
Встаем и мы, и между двух отар
по торной ленте снова лезем в гору.
И вновь внизу продолговатый лох
большую Землю связывает с малой.
Краснеет вереск. Зеленеет мох.
И этот вид - единственный, пожалуй,
который я как память берегу
о крае кельтов, чьи стада стотельчи
и чья черника там, на берегу,
почти как наша, разве что помельче.

        * * *

Заболев, начинаешь видеть, как много больных вокруг,
и вообще понимаешь лучше даже тех, с кем не водишь дружбы,
и далекой державы жителей - их ненависть, их испуг, - 
и примкнувшие к ней правительства, и - стыдно сказать - спецслужбы,
что бессильны сейчас, как медики: терроризм - это тот же рак,
где за клетками-камикадзе ген роста стоит зловеще,
с очагами повсюду в теле: Афганистан, Ирак,
это - чудище многоглавое, лернейской гидры похлестче.
И насчет себя понимаешь, что ты не Геракл, увы,
и тебе самому не выстоять, а помощь придет едва ли,
и не сделать так, чтоб на месте каждой срубленной головы
у зверюги этой болотной три новых не вырастали.
Заболев, понимаешь столько, что всего и не перечесть,
да и вряд ли подобный перечень кому-то может быть нужен.
Для тебя же он весь - про главное: покамест еще ты есть.
Понимай, понимай, не мешкая, будь хоть близостью тьмы разбужен.


© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте