Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2001, 7

Стихи


ВИКТОР КУЛЛЭ

ПАМЯТИ ВЕНЕЦИАНСКИХ КОШЕК

Слишком жарко. Избыток соборов,
голубей и туристов. Лев,
в битве с сыростью уцелев,
не спешит проявлять свой норов.
Перспектива для дураков:
посидеть в пресловутом баре,
где милуются Оден и Байрон,
превращенные в голубков.

Вот и ты попущеньем граций
посетил лагуну. Посмей
написать про любовь и смерть
перед ликом сих декораций.
Биография, мой дружок,
означает не сумму странствий,
но итог застарелой страсти - 
розоватый ее ожог.

Память тела каши не просит,
но, вкусив от ее щедрот,
чокнись с зеркалом мертвых вод,
апеллируя к прошлому - Прозит! - 
ибо, видимо, не бывать
по сей день нерожденным детям
на коленях твоих. Но с этим
лучше все же не шутковать.

Лучше выпить холодной граппы
и запить из фонтана - смесь
не способна отсрочить смерть,
но поможет стоять на грани.
Лучше уж проканать тишком,
не срывая аплодисмента.
Эта самая fondamenta
не одарит тебя стишком,

но, заведомо против шерсти,
отмахнется: охолони.
Ни поплакать в жилетку, ни
рук скрестить в знаменитом жесте.

Ибо времени наплевать
на свое отраженье: это
для воды лишь синоним эха - 
инстинктивный зуд рифмовать.

Камень, кажется, сам спрессован
все из той же воды - она
равно примет за муть со дна
вид дворцов и твоей персоны.
Всяк особо неисцелим.
Исцелимые, чай, нервишки
берегут: не кропают вирши - 
комментарии пишут к ним.

Исцелимому, чай, не страшен
карнавальный сюр площадей,
слишком явственный крен к воде
сих - куда там Пизанской - башен.
Место не из разряда тех,
где тебя по одежке встречают - 
по уму привечают; чают
вновь услышать туристский смех.

Запах гнили необоримо
призывает тебя поддать.
И отсюда рукой подать
до идеи нового Рима,
восстающего из воды,
что из мыльных волн причиндалы
исполинов подводных - дамы
вздрогнут - в водорослях седых.

Ощущение легкой качки
(даже если покинул трап)
дозволяет прихлеб с утра.
Вопли мелкой местной собачки
на загривке топорщат шерсть:
получается очень скверно,
но на деле - довольно верно
(впрочем, как и в любом клише).

Это попросту означает,
что тебе пока еще не
безразлично, в какой стране
просыпаться от крика чаек;
что дурацким твоим чертам
не укрыться под белой маской,
став одним с карнавальной массой.
Север все же честнее. Там

всё умышленней, может статься,
но взаправдашней, нежли чем
анонимность под маской черт
смертных: юноши, мужа, старца.
Там любитель ночных забав
не почует гусиной кожи,
если пасть уцелевшей кошки
вдруг раззявит предсмертный мяв.


* * *

Я сниму одежду с гвоздя,
на котором литература
четверть века висит как дура,
по сей день в себя приходя.

У меня интерес простой:
чем-то терпким - хотя б мадерой  - 
перебить букет постмодерна,
агрессивный, как сухостой.

В миг, когда оскорбленный муж
сделал выбор в пользу лепажа,
превращение в персонажа
не грозило еще ему.

Жизнь текла по себе сама,
и отдельно - писанье в рифму.
Совместив их в угоду рынку
много раньше, чем в cinema,

сознавало ли Наше Всё,
таки ставшее первой жертвой,
что в итоге сего сближенья
органичный, что твой Басё,

автор должен платить судьбой,
либо же отсутствием оной,
за податливость лексикона,
за его неряшливость, сбой - 

как в компьютере и ку-ку...
В веренице рифм выбирая,

след усвоить, что дискурс Рая - 
есть доверие к языку.

Так не нами заведено,
и не нам искажать картинку,
поступая в угоду рынку...
Впрочем, мне поучать вольно.

Я так прочно был оглушен
превращением жизни в эхо,
что любой сюжет неуспеха
у читателя - мне смешон.

Впрочем, то-то, что не любой.
Есть еще разрушенье звука
в протоплазме. И эта штука
пострашнее, чем нелюбовь.

Анонимные, как Аннам,
сочинители цвета хаки
в интернет забивают хокку.
То-то радости пацанам...

То-то ты постарел, дурак,
обещавший граду и Риму
не предать сочиненья в рифму - 
не имеет значенья как.

То-то, дорифмовавшись (влип
в гастарбайтеры к старой шлюхе),
ковыряешь лепажем в ухе...
Пятый акт. Пресловутый всхлип.

Версия для печати