Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2001, 5

Русский Феникс, или Что такое философия в России


ПАВЕЛ КУЗНЕЦОВ

РУССКИЙ ФЕНИКС, ИЛИ ЧТО ТАКОЕ ФИЛОСОФИЯ В РОССИИ

Странным образом, все кафедры
в наших университетах — мертвы.
В. Розанов. 1916 г.

У философии в России несчастная судьба — и хотя несчастных судеб у нас много, каждая, как известно, несчастна по-своему. Люди, одержимые любовью к мудрости, которым по статусу положено быть "властителями дум", на самом деле никогда таковыми не были и не являются сегодня. На евразийском континенте ими были и остаются кто угодно, но только не философы. Чаадаев, славянофилы, Соловьев, Бердяев, Лосев, Бахтин, Мамардашвили никогда не обладали таким влиянием на сознание современников, как их западные коллеги: Кант, Гегель, Бергсон, Сартр, Деррида или Хайдеггер. Бэкон и Декарт заложили основы европейской цивилизации — о таком влиянии русским философам невозможно даже мечтать (Владимира Ульянова-Ленина все же не следует относить к философскому ведомству). При всей очевидной философичности русской души, в стране, где каждый третий более или менее образованный человек сам себе мыслитель, именно к метафизике как таковой, как автономной сфере интеллектуальной деятельности, существует устойчивое недоверие и достаточно ироническое отношение. Разумеется, следует отличать философию как свободное искание истины, которая, подобно духу, дышит где хочет и как хочет, и философию как профессию — именно ее, по большому счету, у нас мало кто воспринимает всерьез. "В России сегодня много философов, но философии нет", — это странное суждение часто можно услышать и от самих адептов любви к мудрости. Что это значит? Почему? Дело в том, что официальная (академическая) философия в России не только всегда при всех режимах пыталась (или была вынуждена) обслуживать интересы власти, но и стремится обслуживать их и по сей день, по заказу сверху вырабатывая новую идеологию для "новой России". Если в восточной Европе после "бархатных революций" все идеологические кафедры были разогнаны, то в посткоммунистической России бойцы идеологического фронта по преимуществу остались на своих местах. "Истматчики" и "диаматчики", критики вредоносного антикоммунизма, борцы с идеологическими диверсиями продолжают учить общество философии, устраивают свои конференции и философские конгрессы, образуя затхлое пространство, в котором быстро гибнет все стоящее и пропадают немногие живые голоса. Справедливости ради следует сказать, что определенное представление о современном интеллектуальном ландшафте можно получить из академических "Вопросов философии", неузнаваемо изменившихся за последние 10 лет. И хотя периодически журнал по-прежнему открывается невыносимыми по стилю и наводящими смертельную тоску текстами советских академиков и профессоров философии типа "наука, философия, нравственность" (раньше было — "марксизм, гуманизм, мораль"), то во второй части журнала попадаются острые тексты по различной проблематике, свежие переводы и публикации...
Все это, впрочем, — на поверхности. Драма же русской мысли намного серьезней, и ее корни уходят в глубокое прошлое.

ИСТИНА И БЫТИЕ В ИСТИНЕ:
РУССКАЯ МЫСЛЬ И ЗАПАДНАЯ ФИЛОСОФИЯ

Русский ли характер, исторические ли условия влияли тут — не берусь решать.
Но несомненно, что философии "головной" у нас не повезло. Стародумовское:
"Ум, коли он только ум, — сущая безделица" — находит отклик, кажется, во всяком русском.
Павел Флоренский

Древняя Русь, получив христианство из Византии, по различным причинам была лишена богатейшего греческого философско-богословского наследия. Существует, по крайней мере, два основных объяснения этой драматической ситуации: отсутствие основания, подобного основанию античности, на котором возникла христианская культура как в Греции, так и в Риме и отрыв от греческого и латинского языков как источников христианского просвещения. Густав Шпет видел в этом стержневую драму русской культуры: "Нас крестили по-гречески, но язык нам дали болгарский. Что мог принести с собой язык народа, лишенного культурных традиций, литературы, истории? Солунские братья (Кирилл и Мефодий) сыграли для России фатальную роль... И что могло бы быть, если бы, как Запад на латинском, мы усвоили христианство на греческом языке?"
Человек совсем иного типа, о. Сергий Булгаков, потрясенный крушением Империи и Церкви, в своей исповедальной книге "У стен Херсониса" (1922), опубликованной лишь через 50 лет после его смерти, как это ни странно, совпадает в своей концепции со скептиком и агностиком Густавом Шпетом, и лишь несколько иначе расставляет акценты. В принятии христианства от Византии, говорит он, "исторические судьбы России определились как трагедия, трагедия культурного одиночества и обособления, как крестный путь". Различие исторического возраста между Византией и Русью "было так велико, что исключало всякую мысль о дружеском сотрудничестве"... В результате славянские племена были способны воспринять только внешность византийского обряда, но не византийскую культуру во всем ее многообразии: "Поэтому русское христианство на долгое, долгое время обречено было на обрядоверие... И тогда уже было положено начало тому внешнему христианству, которое за обрядом оставляет нетронутой всю звериную языческую стихию, которая через 1000 лет крещения Руси ныне предстала пред нами, как будто не бывало ни Киева, ни Херсониса..."
Конечно, бессмысленно обсуждать историю в сослагательном наклонении, но так или иначе драматическая ситуация обозначена предельно ясно: получив греческое христианство на славянском языке, Древняя Русь была обречена на одиночество и оторвана от источников богословского и философского просвещения. Русь была крещена, но не просвещена, поэтому на протяжении столетий мы обнаруживаем здесь если не полное отсутствие, то по крайней мере явную недостаточность как богословской, так и философской мысли. Более того, подозрительное отношение ко всякому отвлеченному теоретическому гнозису стало органической составляющей русской культуры. Как в средневековой Руси мы встречаем постоянные выпады в адрес "еллинского блядословия", так и в светской литературе ХIХ—ХХ веков — от Гоголя до Пастернака — звучат резкие инвективы в адрес любого умозрительного аналитического знания, убивающего и разрушающего "живую жизнь". Это также связано и с другим важным аспектом влияния Византии на Киевскую и Московскую Русь.
Как отмечают историки христианства, в развитии Византии наступил естественный момент, когда в основных чертах византийская культура была завершена, был подведен определенный, негласный итог. Этим итогом стала сакрализация прошлого, что, впрочем, совершенно неизбежно для любой средневековой культуры. "Всякое новое касание богословских тем, всякую постановку новых вопросов нужно теперь уже свести к этому прошлому, — так характеризует Александр Шмеман эту эпоху. — Святоотеческое предание, подтвержденность, хотя бы внешним, авторитетом Святых Отцов, в виде ссылок и цитат, иногда даже вырванных из общей связи, становится как бы гарантией благонадежности". Именно в это время Русь была крещена в православную веру, и вместе с ней пришло убеждение, "что все разрешено и заключено в прошлом и что ссылка на это прошлое одна дает гарантию православия".
С этим религиозным пассеизмом связано и своеобразное преломление в русской культуре апофатической традиции, пришедшей из глубин византийского православия. Она пришла на Русь именно как итог, как завершающее слово византийских Отцов, входит в плоть и кровь русской жизни и продолжает существовать в ней даже тогда, когда в XIX веке культура секуляризуется, становясь по преимуществу светской. Согласно апофатической богословской традиции (мышление через отрицательные определения), пришедшей на Русь из глубин византийского православия, Истина не постигается метафизическим знанием, не может быть сообщена путем текстов и книг; ее, вообще говоря, невозможно познать, можно только быть или не быть в ней. Истина невыразима, непостижима, непередаваема, она превосходит все возможные философские, формально-логические определения. Важна не истина, а бытие-в-истине, в конце концов, важно не то, что ты можешь помыслить и сказать, а — кто ты есть. Эта абсолютно антиметафизическая, в западном понимании, установка, вошедшая на бессознательном уровне в плоть и кровь русской культуры, означает, что процесс познания является способом жизни, а не способом мышления. В индуистской традиции единство бытия и истины именуется термином "сатья", и как бы бесконечно далеко ни отстояло православие от индуизма, именно здесь оно совпадает с языческим Востоком, а не с христианским Западом с его изначальным субъект-объектным дуализмом. Драма русской мысли как раз и заключается отчасти в том, что вопреки и Киплингу ("Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с места они не сойдут..."), и славянофилам, и западникам, Восток и Запад не просто сошлись в России, они срослись, соединились в единое нерасчленимое целое на пространстве гигантского материка. В этом — глубинная сущность этноса, некое онтологическое ядро, которое в своих эмпирических проявлениях постоянно обнаруживает за "западной оболочкой" "восточное содержание" и на поверхности определяет все: и евразийский хаос, и темную русскую тоску, и русский ужас, и русскую свободу.

Поэтому столь поздно — в середине XIX века — на этих пересечениях и возникает русская философия, рожденная в постоянном притяжении-отталкивании, любви-ненависти к Западу. Она появляется на свет не столько благодаря сугубо теоретической работе мысли, как справедливо утверждают ее критики, сколько непосредственно — "из темных недр внутренних переживаний". Несмотря на все свои минусы и провалы, ныне часто критикуемые (нестрогость понятийного аппарата, синкретизм, лирико-философский стиль, стремление схватить "Бога за бороду" и т. д.), русская мысль второй половины XIX — начала XX века, от славянофилов и Владимира Соловьева до Бердяева и Степуна, создала грандиозную религиозно-философскую утопию, не менее значительную, чем та, которую породил русский литературный и живописный авангард. Это была попытка универсального синтеза культуры, христианства, метафизики, проект религиозного преображения падшего бытия, создания другого человека и другого человечества, неизбежно закончившиеся грандиозной исторической катастрофой... Выброшенная в эмиграцию, русская философия пережила там свое запоздалое цветение и закат, тихо скончавшись в 60-е годы. Но истоки современной метафизической ситуации можно обнаружить в эмиграции в той же степени, что и в Москве или в Петербурге. Философские тексты печатались в известных эмигрантских журналах "Вестник РХД", "Континент", "Синтаксис", но по сути единственным изданием, посвященным исключительно современной мысли, стал религиозно-философский журнал "Беседа", выходивший в Париже в 1982— 1991 годах под редакцией Татьяны Горичевой, Павла Рака и Бориса Гройса. Хотя журнал не мог иметь большого влияния, он стал предтечей и прообразом для многочисленных философских журналов, возникших в метрополии уже в перестроечное время ("Начала", "Логос", "Путь", "Ступени", "Волшебная гора" и т. д.). Дело не только в том, что в "Беседе" печатались философские тексты и эссеистика авторов, которые вскоре стали хорошо известны: А. Волохонский, Т. Горичева, Б. Гройс, И. Кабаков, В. Кривулин, Ю. Мамлеев, А. Пятигорский, И. Смирнов и др. — журнал непосредственно заговорил о современности, стремясь в этом разговоре соединить философию и богословие, культуру и религию, национальную традицию и современную западную мысль. Сюжеты и понятия, позднее ставшие достоянием философии в метрополии, впервые зазвучали на страницах "Беседы": метафизика тела, постмодерн, конец истории, утопия и апокалипсис, техника как магия, симулякр, деконструкция; точно так же, как и имена, о которых тогда в России мало кто слышал: Батай, Делез, Фуко, Лакан, Левинас, Жирар, Слотердайк, с одной стороны, и представители европейской религиозной мысли (Бальтазар, Яннарас, Клеман) — с другой. Все они в первый и едва ли не в последний раз соединились под одной обложкой. В дальнейшем пути авторов "Беседы" расходятся (Б. Гройс занимается в основном философией искусства, Т. Горичева продолжает работать в жанре религиозно-философской эссеистики), как расходятся пути современной культуры и христианства. Русская же философия "серебряного века", переизданная громадными тиражами в конце 80-х — начале 90-х годов, переживает второе рождение, но в постперестроечной мясорубке оказывается не востребованной ни обществом, ни церковью, ни государством и повисает в пустоте. Встреча философии и православия, культуры и богословия, которую стремились осуществить С. Аверинцев, С. Хоружий, Н. Гаврюшин и многие другие достойные авторы, не произошла: напротив, все наведенные мосты рухнули в пропасть рыночного неоязычества, постмодернистского скепсиса и охранительного церковного обскурантизма. Пределом этого расхождения, эмпирически возможно чисто случайного, но несомненно символического, стало аутодафе еретических сочинений — своего рода сакральный перформанс, учиненный с книгами либеральных богословов А. Меня, И. Мейендорфа, А. Шмемана местными фундаменталистами в екатеринбургской епархии. Собственные же богословско-философские достижения отечественных фундаменталистов невелики, за исключением, пожалуй, А. Дугина, издателя евразийского обозрения "Элементы", метафизика и геополитика, необыкновенно плодовитого автора, в своей критике Запада ориентирующегося исключительно на западные образцы — Рене Генона, немецких "консервативных революционеров" и французских "новых правых", и откровенно именующего наших "старых правых" унылыми графоманами.
Возможно, одним из немногих сочинений 90-х годов, в котором соединилась оборванная традиция и драматическая современность, философия и литература, религиозные искания и нигилизм постмодерна, стал "Бесконечный тупик" Д. Галковского, одиноко возвышающийся над другими сочинениями подобного типа.
Когда-то Кант иронизировал над египетскими монахами, назвавшими "философией" свое монашеское житие. Но по сей день мы постоянно сталкиваемся с такими сюжетами: чистый интеллектуализм и автономное сознание по-прежнему подвергаются на Руси ожесточенным атакам со всех сторон, и жизнь сокрушает изощренную метафизику. Вслед за русским эмигрантом-гегельянцем Александром Кожевым, составившим эпоху во французской мысли 30-х годов, провозгласившим "конец философии" и "конец истории" и навсегда оставившим философию, радикальные российские умы (не только гегельянцы) хоронят и даже проклинают метафизику, становясь священниками, фермерами, предпринимателями, подтверждая старую богословскую истину, что проблемы метафизики разрешимы не в мышлении, а в практике подлинного, т. е. праведного жития.
И здесь возможная разгадка той уникальной роли, которую играла и играет философия в России. Апофатическая культура, не признающая жестких формальных определений, не столько порождает собственные смыслы (хотя самородки в духе Г. Сковороды, Н. Федорова или Д. Андреева у нас никогда не переведутся), сколько драматически переживает и проживает чужие идеи, символы и парадигмы. Она превращает их в свои, погружает в плоть, боль и кровь тварного мира, доводя до завершения, предела, абсурда. На протяжении ста пятидесяти лет были драматически пережиты гегельянство, позитивизм, кантианство, антропософия, ницшеанство и, наконец, марксизм. Так сегодня проживаются психоанализ, постструктурализм, мутации восточного мистицизма, катастрофически проживается и "невинный" либерализм, оставляющий кровавые раны на теле континента. Евразийское пространство остается гигантским полигоном, где, очевидно, будут проигрываться интеллектуальные мистерии наступившего века.

 

СМЕРТЬ ФИЛОСОФИИ
МЕТАФИЗИКА КАК ИСТОРИЯ ФИЛОСОФИИ

В интеллектуальной истории России мы имеем крайне редкий пример гибели философии.
Эта "смертность", хрупкость, возможно, главная особенность русского мышления.
Д. Галковский


За истекшие полтора столетия нам пришлось быть свидетелями последовательных и пышных похорон, устроенных, в первую очередь, адептами любви к мудрости. Сначала у Нерваля и Ницше умирает Бог, позднее нам с прискорбием сообщают о кончине Автора, в неравной борьбе гибнут Поэзия, Искусство, Роман, провозглашается исчезновение Человека, наступает очередной конец Истории и, наконец, этот мартиролог венчает метафизическое самоубийство — философия сообщает о смерти Философии. Этот тезис (впервые, впрочем, мелькнувший еще у Гегеля) активно эксплуатируется в последнее время и означает, что философия превращается в историю философии и герменевтику. Сюжет выглядит довольно правдоподобно: философия и на Западе, и на Востоке давно не является ни любовью к мудрости, ни способом постижения истины, ни собственно мудростью как таковой. Без преувеличения можно утверждать, что с недавних пор философия всецело погружена в себя, ее главный смысл — это любовь к самой себе, сама с собой она ведет бесконечную тяжбу. Когда-то Бердяев различал философию, говорящую что-то, и философию, говорящую о чем-то, презрительно трактуя последнюю как неподлинную. Ныне едва ли не вся философия говорит исключительно о чем-то, то есть не о бытии как таковом, а о его культурных и интеллектуальных отражениях. В России же получилось так, что философия умирает дважды: естественная смерть была усилена насильственной смертью при советской власти. Дважды похороненная, метафизика возрождается из пепла в качестве истории философии и культурологии, ставших в советско-российских условиях наиболее плодотворным способом внутренней эмиграции и давших значительные результаты. Работы, переводы и комментарии С. Аверинцева, В. Бибихина о Хайдеггере и языке философии; П. Гайденко о Кьеркегоре, Ясперсе, Хайдеггере; Н. Мотрошиловой о Гуссерле и феноменологии; К. Свасьяна о Ницше и т. д. были событиями в интеллектуальной жизни недавнего времени. Наиболее известный и достаточно снобистский московский философско-литературный журнал "Логос" является, по сути дела, исключительно историко-философским феноменологическим изданием: переводы и публикации Гуссерля, Гадамера, Рорти и т. д. здесь явно превалируют над оригинальными авторскими текстами. Культурология же тем хороша, что к ней можно легко отнести кого угодно: позднего А. Лосева и М. Бахтина, Ю. Лотмана и всю тартускую школу, медиевиста А. Гуревича и синолога В. Малявина, философа-диссидента Г. Померанца, литературоведа М. Эпштейна, эссеиста Б. Парамонова... Каждый может продолжить этот список по своему усмотрению.

 

ЯЗЫК МЫСЛИ: ФИЛОСОФИЯ КАК ЛИТЕРАТУРА
И ФИЛОСОФИЯ КАК УСТНОЕ ТВОРЧЕСТВО

Испанский философ Хосе Гаос писал, как и все философы,
на невероятном жаргоне. Однажды он ответил человеку,
который упрекнул его за это: "Тем хуже для вас! Философия предназначена
для философов!" На что приведу фразу Андре Бретона:
"Философ, который мне не понятен, — негодяй".
Луис Бунюэль

Как правило, философы пишут плохо: литературная аморфность метафизических сочинений, помноженная на специфический жаргон, делает чтение текстов, особенно современных, попросту невыносимым занятием. Философов, обладавших литературным даром, в истории можно пересчитать по пальцам: Платон, Монтень, Паскаль, Руссо, Шопенгауэр, Ницше, Бергсон, Сартр, Рассел, Витгенштейн... Благодаря своему дарованию, они сразу же выходят за рамки собственно философии, а их идеи имеют несравнимо более широкое влияние. Однако чудовищная манера изложения — это не столько отсутствие таланта у того или иного мыслителя, сколько проблема самой метафизики: всеобщее как предмет ее размышлений изначально вступает в драматическое противостояние с конкретной образностью и пластикой литературного языка. Поэтому все литературно одаренные мыслители — "антифилософы" по отношению к предшествующей традиции. В конце XX столетия эта тема сыграла с философией злую шутку. Открыв бездну проблем, таящихся в языке (ими занимались Витгенштейн и Хайдеггер, Барт и Деррида), она увязла в них настолько глубоко, что попала в безнадежный плен синтаксиса и семантики: сегодня его справедливо называют очередным "вавилонским пленением" философии.
Русской философии в этом смысле повезло: за сотню лет своего существования она дала немало настоящих писателей — от Чаадаева и К. Леонтьева до Розанова, Шестова и Степуна. Но в советское время по понятным причинам, когда тотально господствовал гегельянско-марксистский диалект, традиция философского письма была оборвана. Скажем, интеллектуальные гуру 60—70-х годов — Э. Ильенков, Г. Щедровицкий, Г. Батищев, — о которых благодарные ученики до сих пор вспоминают с пиететом, были философами устной речи, ибо их сочинения, опубликованные совсем недавно, читать сегодня крайне затруднительно. Парадоксальным образом философия в литературоцентричной России оказывается устным творчеством, происходящим то в форме застольной беседы, то философского семинара и достигающим своего пика у грузинско-московского Сократа — Мераба Мамардашвили.

 

ФИЛОСОФ КАК ЧУЖОЙ

Кому пришлось быть философом, тот — чужой по определению.
Город, далеко не всякий, может иметь своего философа,
но философ не может быть этому городу своим.
Александр Пятигорский

М. Мамардашвили (1930—1990) был принципиально внесистематическим мыслителем. Он не любил философские системы, он любил мышление и развивал особый тип философствования — мышление вслух, происходившее в форме свободной интеллектуальной импровизации. Что такое Просвещение? Это совершеннолетие человека, умение самостоятельно пользоваться собственным разумом — мысль Канта, которую часто повторял философ. В России так и не было Просвещения в западном смысле, поэтому мы по-прежнему "страна несовершеннолетних". Мы существуем в "царстве недуманья", в пространстве богатого, но рыхлого, ничем не скрепленного и расползающегося содержания. "Кто не мыслит, тот умирает", — этот императив определял стиль философствования автора "Лекций о Прусте" и "Картезианских размышлений", чьи книги, впрочем, значительно уступают его устным импровизациям. Здесь главное — внесение ratio в хаос русского сознания и русской жизни, перманентно повторяющих одни и те же ошибки. Существуя, казалось бы, в национальной традиции устного философствования и понимая философию не как теоретическое конструирование, а как способ существования, Мамардашвили, однако, был в принципиальной оппозиции к нашему домашнему менталитету, ставящему жизнь выше всякого сознания, гнозиса, метафизики. (Философ в этом смысле в самом деле всегда — чужой: он производит радикальную критику сознания, идеологических клише, ментальных стереотипов и национального самоупоения.) Личность этого странного грузина-европейца на российской почве, вооруженного Декартом и Кантом (из русских признававшего лишь Чаадаева и Вл. Соловьева), пластически наглядно демонстрировала значимость автономного самосознания, сплавленного с экзистенциальным опытом. Попутно он взял на себя почти непосильную задачу — проговаривания, промысливания, постижения иррациональных величин, черных дыр, бездн и провалов евразийского континента, в пространстве которого мы все должны существовать. Здесь — продолжение многолетней утопии русского западничества: внести в русские стихии идеи формы и ответственности и научить людей мыслить так, как мыслят в Европе, причем не в реальной, а, скорее, в идеальной, в принципе уже не существующей. Рядом с Мамардашвили следует поставить и его друга Александра Пятигорского (соавтора по широко известной в узких кругах книге "Символ и сознание"), семиолога, буддолога, в последнее время автора философических романов, скрывшегося в Лондоне от советской власти еще в 1974 году и редко появляющегося на родине. Если Мамардашвили — это строгий витязь несколько старомодного рационализма, облеченный в доспехи картезианского самосознания, то Пятигорский — великолепный импровизатор, пожалуй еще больший отрицатель "систем", интеллектуальный провокатор и даже разбойник, мыслящий постоянно наперекор себе, сопоставляющий несопоставимое, чувствующий себя в буддизме столь же свободно, как в семиотике, европейской мысли или русской литературе. Именно здесь следует воздать должное метафизике — одному из немногих занятий, толкающих человека к вечному — и понять ее главное преимущество по сравнению со всеми гуманитарными науками, занимающимися бесконечным и бессмысленным накоплением и хранением фактов — способность видеть сущности, основания и смыслы, благодаря чему мир полностью преображается и становится иным.

"ИСКАЛЕЧЕННЫЕ МЫСЛЬЮ":
ИНТЕЛЛЕКТУАЛ КАК АНТРОПОЛОГИЧЕСКИЙ ТИП

"Э, да все это философия!" — говорят иногда люди, и говорят правду, глубокую правду...
Как люди свежие, не окалечившиеся мыслью, они не могут без смеху смотреть,
как сознание хотят нам выдать за жизнь. Но сознание идет иногда еще дальше и еще смешнее:
это когда оно хочет заменить жизнь теориями о ней, основанными на знании,
прямо вытекшими из знания... Сознание — болезнь.
Не от сознания происходят болезни (что ясно как аксиома),
но само сознание — болезнь.
Ф. М. Достоевский

Но, воздав хвалу метафизике, следует сказать и о ее драматических проблемах. Философ (шире — интеллектуал) — это существо, погруженное в нескончаемый и неостановимый поток рефлексии "по поводу" и "без повода", без начала и конца. В итоге ему все равно, что является: предметом его мысли (скажем, хорошая или плохая литература — "плохая" может давать даже больший импульс, чем "хорошая"), ибо в пределе бытия все равнозначно и все едино. "Не в писаниях Монтеня, а во мне самом содержится все, что я в них вычитываю", — знаменитое высказывание Паскаля является подлинно метафизическим. Иными словами, философ является своего рода магом, демиургом: из сырого материала жизни он способен конструировать собственную реальность и существовать в ней. Постоянно созерцая ужасы и кошмары окружающего, философ, в отличие от обычного человека, должен уметь переварить их и видеть за ними смысл. Главный орган конструирования другой реальности — жесткие челюсти интеллектуальной рефлексии — порой способен творить чудеса: дробить и перемалывать любой абсурд и таким образом принимать его. Сущностью подлинного философствования является принятие и оправдание мира, сколь бы чудовищен он ни был. Философ так или иначе всегда конформист в самом истинном и глубоком значении этого слова, подстраивающий не столько свое сознание под мир, сколько мир под себя. Он никогда не "борец за правду", так как понимает относительность всякой правды. В пределе у "идеального философа" нет и не должно быть ни собственной позиции, ни даже предпочтения тех или иных идей, ибо любым — самым "истинным" — идеям можно всегда противопоставить другие, не менее истинные. Философ в принципе органически не способен к выбору, и позиция "буриданова осла", умирающего от голода между двумя идентичными охапками сена, является глубоко метафизической. Все же формы неприятия, восстания, бунта или выбора в истории мысли в духе Кьеркегора, Ницше, Шестова или Камю становятся характерной "ересью" внутри самой философии. Примечательно, что за все время своего существования метафизика так и не смогла дать никакого внерелигиозного обоснования морали — трагикомический кантовский императив тому пример. Именно с философской точки зрения невозможно доказать, чем "добро" лучше "зла", если и то и другое абсолютно необходимы, суть две стороны одного и того же. Отсюда очевидно, что философ, в конечном счете, оказывается органически не причастен к жизни, сущность которой всегда выбор, драма, конфликт: из бесконечного лабиринта рефлексии и сомнения нет выхода. Философ и вся метафизика не присутствуют в бытии, как сказал бы Хайдеггер, они сами себе закрывают доступ к его источникам. "Что такое сознание? — читаем мы у Пастернака. — Рассмотрим. Сознательно желать уснуть — верная бессонница, сознательная попытка вчувствоваться в работу собственного пищеварения — верное расстройство... Сознание — яд, средство самоотравления для субъекта, применяющего его на самом себе. Сознание — свет, бьющий наружу, сознание освещает перед нами дорогу, чтобы не споткнуться. Сознание — это зажженные фары впереди идущего паровоза. Обратите их светом внутрь, и случится катастрофа". Самосознание способно не только преображать мир, но и разрушать своего носителя. Человеку нужны смыслы, открывающие иную реальность, и не нужны одновременно: понимание дает перспективу, но может калечить и парализовывать. В определенном ракурсе история метафизики как самосознания культуры — это история борьбы с жизнью (природой), стремление овладеть, покорить и подчинить ее себе. Начиная с античной Греции, где культура и философия существовали благодаря рабству, вплоть до XX столетия борьба шла с переменным успехом. Но все попытки заковать реальность в интеллектуальный саркофаг, которые, казалось бы, должны вот-вот успешно осуществиться, в прошедшем столетии завершились полной катастрофой. "Интеллект характеризуется естественным непониманием жизни", — мысль Бергсона, повторенная вслед за Ницше, означает, что западная метафизика лишь на третьем тысячелетии своего существования увидела столь элементарную истину и призналась в своем бессилии. После "восстания масс" положение философа и философии принципиально меняются: принятие и оправдание бытия в стиле Спинозы, Гегеля или даже Вл. Соловьева более невозможно. Сознание, направленное внутрь, работает на холостом ходу и калечит душу и тело его обладателя: он превращается в перекошенное существо, разговаривающее на фантастическом наречии. В российской действительности, где жизнь была всегда сильнее всякого самосознания, это порождает либо изощренный эскапизм, попытки выстроить защитные стены из непроницаемого языка, интеллектуального снобизма, либо же заставляет пить горькую, что является хотя и не специфически философским, но по-прежнему самым надежным способом присутствия в бытии и примирения с действительностью. Опять-таки у Пастернака в "Докторе Живаго" мы находим очень русскую оценку философского знания: "Я не люблю сочинений, целиком посвященных философии. По-моему, философия должна быть скупою приправою к искусству и жизни. Заниматься ею одною так же странно, как есть один хрен".
Если Плотин — последний великий философ античности, живший в не менее катастрофическую эпоху, — мог позволить себе роскошь стыдиться собственного тела, то в современной культуре ситуация противоположна. И вместо кантовских вопросов: "Что я могу знать?", "Что я должен делать?" и "На что я могу надеяться?" — основной вопрос "постсовременной" мысли можно сформулировать примерно так: как жить в этой кошмарной жизни интеллектуалу, обладающему не только самосознанием, но и точно таким же телом, как и у других?

 

"ТЕЛОЦЕНТРИЗМ" И ПОСТКЛАССИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ

Дано мне тело — что мне делать с ним,
Таким единым и таким моим?
О. Мандельштам

Тиражирование культурных ценностей приводит к их инфляции. Слово, как письменное, так и устное, бесконечно размноженное в пространствах коммуникаций, теряет всякий смысл и полностью обесценивается. Десакрализация текстов, которые еще десяток лет назад обладали огромной взрывчатой силой, с ужасающей скоростью произошла на наших глазах. Живые слова, полные внутреннего содержания, обветшали, умерли, распались и не значат ничего, но продолжают плодить фантомы и призраки, раскручивая цепную реакцию самопорождения мнимых величин. Тело, конечно, тоже может обмануть, но оно не может солгать, тем более лгать постоянно и вдохновенно, как лгут сознание и язык, нагромождая горы мусора и океаны лжи. Все переворачивается: хрупкое и бренное тело, презрительно третируемое в истории мысли, оказывается единственно подлинной реальностью в призрачном мире мнимостей и симулякров, последним субстратом, не способным лгать. Телесность превращается в центральный сюжет постклассического философствования. Традиционная философия вопрошала о Боге, свободе, бессмертии, смысле жизни и смысле истории, в постмодерне происходит осознанное смешение главного и второстепенного — отказ от метаповествований и метапроблем как в принципе неразрешимых. Вектор мышления смещается на края, границы, маргиналии культуры, где обнаруживаются ее болевые точки. Московское издательство "Аd Маrginem", вокруг которого группируются адепты "философии по краям", в середине 90-х выбрасывает на книжный рынок интеллектуальные бестселлеры — антологию "Маркиз де Сад и XX век", где были собраны тексты французских интеллектуалов (от Батая до Бланшо) о своем любимом персонаже, и "Венеру в мехах" Захер-Мазоха с комментариями Делеза и Фрейда; вслед за текстами Барта и Деррида следуют и книги собственно московских "телоцентристов" — В. Подороги, М. Рыклина, М. Ямпольского и др. От Ницше, Гуссерля и Хайдеггера ментальное поле современности переориентируется исключительно на французскую мысль, диктующую моду остальному миру. Написав на своем знамени имена французских интеллектуальных модельеров — от Фуко и Лакана до Лиотара и Нанси, — заручившись поддержкой психоанализа и соответствующих финансовых фондов, постклассическая философия отправилась на штурм догматических твердынь рационализма (логоцентризма), деконструируя и сокрушая все, что попадается на пути. Философы теперь говорят о "садомазохизме" и "либидозных инвестициях", "осязании мысли" и "теле культуры", "дисциплинарном теле", "карающем теле", исследуют "кровообращение в культуре", пишут о "метафизике раны", "боли и насилии", "судьбе пощечины" (петербургский философ В. Савчук) и даже "семантике плевка" (Э. Надточий). Постклассическое философствование становится все более влиятельным среди молодых философов, постепенно теряющих интерес к отечественной философской традиции, в 90-е годы в основном оккупированной недавними казенными марксистами. И хотя русские мыслители "серебряного века" продолжают интенсивно издаваться, в качестве ориентиров и маяков они явно отходят на второй план.
Но откровенно говоря, результаты метафизики и феноменологии тела оказываются довольно скудны (см., например, "Феноменологию тела" В. Подороги или выпущенный с его же комментариями совершенно нечитабельный "Соrрus" Ж.-Л. Нанси). Философские исследования не дают больше того, что дают традиционные практики: психоанализ, этнография, история религии, медицина, искусство и т. д., тело лукаво ускользает из метафизических объятий, оставаясь все той же "вещью в себе". По многим причинам собственно жанр интеллектуального бестселлера, столь распространенный на Западе, не удается в России (за редкими исключениями типа "Эроса невозможного" А. Эткинда). Некоторые философы, как, например, А. Секацкий, пытаются вписать философию в актуальную современность и развивают идеи "новой софистики", означающей, что философ в принципе может доказать или обосновать все что угодно в зависимости от требований заказчика. В последней книге "Соблазн и воля" А. Секацкий в духе старой философской традиции размахивает картонным мечом и, философствуя от противного, прославляет то, чем сами философы никогда не обладали, — Дух воинственности, Войну, Могущество и его таинственных обладателей — Могов, людей "высшего типа", в духе Ницше, обитающих почему-то в основном в Петербурге на Васильевском острове. Но так или иначе, философия остается мало востребованной интеллектуальным рынком.
Русская мысль на протяжении своего развития в силу очевидной "юношеской неуверенности" в себе постоянно нуждалась в авторитетных санкциях извне: абсолютное господство германской философии в 90-е годы сменилось галльскими влияниями. Когда-то Гегель справедливо писал, что философия является в своем роде роскошью, не входящей в сферу жизненной необходимости. Замкнутая исключительно на себе самой, французская мысль порождает изощренные образцы интеллектуальной мастурбации и, будучи пряной, изысканной приправой к богатой, уставшей, пресыщенной культуре, дает нужную остроту и терпкость гурманам французской интеллектуальной кухни. Но поданная к другому столу, она плохо переваривается вместе с картошкой на постном масле, капустой, водкой и солеными грибами. Сочетание несочетаемого рождает новые смыслы, но может вызывать несварение желудка, тяжелые запоры или метафизический понос. Поэтому в противовес французскому постмодерну, провозгласившему еще в 60-е годы "смерть человека", философ и литературовед Игорь Смирнов в работе "Человек человеку — философ" делает попытку воскрешения человека в философии, которого, по его мнению, можно мыслить апофатически, "только в негативных высказываниях о нем", ибо позитивные суждения себя исчерпали.
Сегодня новые приливы интеллектуальной моды выносят на российский берег другие имена — американца Р. Рорти, словенца С. Жижека, немца П. Слотердайка, итальянца Д. Агамбена и т. д., которые могут быстро исчезнуть с очередным отливом...
Девяностые годы были временем воскрешения из небытия и драматического ученичества, открытия как собственных традиций, так и всего многообразия мировых интеллектуальных практик, временем блужданий, сомнений и ошибок. Быть открытым и самостоятельным, безболезненно впитывать влияния, не теряя собственной идентичности, сочетать традицию и новизну — для этого нужен крепкий, сильный организм, который у русской мысли, увы, пока отсутствует.


Версия для печати