Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2001, 5

Зенитные ракетные страсти

Повесть


МИХАИЛ ХОДАРЕНОК

ЗЕНИТНЫЕ РАКЕТНЫЕ СТРАСТИ
Повесть

Бойцам и командирам 515-го зенитного
ракетного полка — с уважением и любовью

Весны на Севере в среднеширотном смысле этого слова не бывает. Если обратиться к определению М. М. Пришвина — трем составным частям весны — весны света, весны воды и весны травы, то в милых нашему сердцу Подмосковье или Рязанщине все три этапа проходят бурно, стремительно, следуя один за другим без перерыва, требуя и вызывая обновление и природы, и души.
Совершенно иначе протекает это время на Севере. В феврале заканчивается полярная ночь — край солнца показывается из-за гряды сопок. В конце месяца во многих местах, а в марте и повсеместно световой день уже превышает по своей продолжительности аналогичный день где-нибудь в Калуге. И вроде как весна света в разгаре, однако в природе нет и намеков на предстоящую смену времен года. Все так же холодно, а иногда даже и холоднее, чем в декабре, все так же, а чаще всего и сильнее метет... И лишь в редкие тихие дни украдкой на солнечной стороне начинает подтаивать, на крышах домов вырастают мощнейшие частоколы многометровых сосулек и небо над головой понемногу голубеет, вызывая смутные радостные предчувствия и у человека, и у зверя. И, наконец, весна света на Севере вступает в редкую по полноте силу — солнце перестает заходить совсем. Горы снега и льда уменьшаются с каждым днем и часом, однако это постепенное исчезновение не бросается в глаза, и нет той торжествующей бурливости, когда в одну ночь приходит весна где-нибудь в Торжке. То и дело изрядно примораживает, злой северо-восточный ветер, стремясь возместить нанесенные теплом и светом потери, не скупясь, с визгом подкидывает с полярного купола еще и еще снега.
Нет на Севере и шумного ледохода. Нет и разлива рек. Во второй половине мая лед как бы нехотя выносится северными реками в море, когда снега уже, за исключением чащобных уголков лесов и обратных склонов сопок, уже и не осталось.
В июне вскрываются ото льда озера. И чаще всего в это время с некоторым изумлением человек замечает, что совершенно неожиданно наступило лето, за какой-то день распустились листья и подросла невысокая северная трава, что зимняя одежда больше не нужна, а весенняя так и не потребовалась.
И вот оно начинается — это призрачное северное лето, круглые сутки наполненное светом, тревожными и радостными криками птиц, плеском воды на нерестовых реках, комариным звоном. И кажется совершенно невероятным, что совсем недавно здесь громоздились горы снега и льда, да насвистывал в этой приарктической пустыне ядреный северный ветрище.
И только за короткое, столь ранимое и беззащитное перед недалеким безжалостным дыханием Арктики лето, должно быть, может полюбить Север человек. И кто знает — не напоминает ли этот лихорадочный праздник северной природы наш стремительный полет в вечность над бесконечными волнами времени?

В один из таких дней, когда зима уже закончилась, весны так и не было, а лето еще не наступило, ранним утром командир четвертого зенитного ракетного дивизиона капитан Волков Игорь Валентинович торопливо шел на позицию, на ежедневный разбор содеянного за сутки и постановку задач по громкой связи командиром полка.
Расположение пяти ракетных дивизионов было выбрано в свое время так, что с большей частью подразделений командир полка общался только по громкой связи или по радио, поскольку два дивизиона располагались на островах — от материка их отделяло пятнадцать-двадцать километров чистой воды, — а еще один дивизион, третий, находился вроде бы и на материке, рядом со старинной, в несколько домов деревней Заозерье, населенной ветхими старухами, однако и он от большой земли был отгорожен полосой непроходимых летом болот Клюкозеро и Кардоозеро. Офицерам этих дивизионов трудно было иногда понять: то ли они здесь служат Отечеству, то ли Отечество загнало своих сыновей на эти клочки суши в глухую ссылку, на исправление за какие-то дикие грехи предков. В этих дивизионах жили практически натуральным хозяйством — сами пекли хлеб, без всяких прачечных стирали солдатское белье, держали свиней, овец и дойных коров для детей, завозили кинофильмы из расчета минимум на полгода... Запасы продуктов, угля для котельной и дизельного топлива создавались на островах, исходя из годового автономного существования. В условиях весеннего ледохода или поздней осенью, в туманную нелетную погоду, когда не поднимались вертолеты, острова были полностью отрезаны от цивилизации. В такие времена женщинам приходилось и рожать в своих собственных квартирах.
Иногда офицер от отпуска до отпуска не выбирался с островов на большую землю. Командование полка даже нетвердо знало в лицо своих подчиненных, отлично между тем различая их по голосам в эфире.
Ну а четвертый и пятый дивизионы располагались на материке. Пятый — на забытом Богом железнодорожном разъезде Колозьма, где в радиусе дневного перехода ничего, кроме будки обходчика и переезда, не напоминало о том, что где-то есть города и иные страны. Четвертый дивизион — на двадцать девятом километре одного-единственного в этих местах шоссе с твердым покрытием, связывающего два соседних областных центра.
Четвертый дивизион, которым командовал капитан Волков, был единственным в полку, куда в любое время года можно было без мата, проклятий и вызова гусеничного тягача с лебедкой доехать на автомашине. Такое расположение предоставляло немало преимуществ — рядом было большое село Усть-Шунашара с Никольской церковью в центре, три магазина, чуть ли не каждый час в город ходил рейсовый автобус. К слову сказать, на поморском Севере точку стояния деревни отгадать нетрудно: если в верховьях реки — то Верхняя Пеша, если в низовьях — то Нижняя Тойма, ну, а если в устье — то Усть-Лая, и никаких проблем.
Служба в четвертом дивизионе, по сравнению с другими, считалась не самой тяжкой и даже по-своему престижной, однако и минусов было также изрядно. Например, чтобы попасть в первый или второй дивизион, начальству нужно было заказывать катер или вертолет летом, а зимой путешествие имело характер многочасовой езды по накатанной за зиму узкой дороге, слетев с которой в снежную целину, можно было просидеть и сутки, пока не подойдет вызванный из дивизиона тягач. "Волга" по такой дороге не шла, начальству соответствующего масштаба приходилось пересаживаться на "уазик" и заранее предупреждать командира дивизиона, чтобы он выслал навстречу гусеничный тягач. Если же воспользоваться вертолетом, то опять-таки много мороки: надо подать заявку, необходимо, чтобы была подготовлена и расчищена от снеговых куч вертолетная площадка, повешена полосатая "колбаса", обозначающая силу и направление ветра, зажжены огни или дымы, чтобы пилот издалека мог заметить небольшой пятачок площадки. То есть застать врасплох островитян было делом нереальным. В любом случае за несколько часов до прибытия высоких чинов все знали — к ним едет ревизор. А наличие в дивизионе вертолетной площадки (несколько бетонных плит) и причала дало как-то повод командиру одного из островных дивизионов майору Петрунько заявить Волкову: "Ну, какой ты командир дивизиона? Что у тебя есть? А у меня — аэропорт, морской вокзал! Я президент островного государства!"
Но совершенно иначе дело обстояло в четвертом дивизионе, где неприятное посещение подразделения начальством могло состояться в любую минуту. В любую минуту командир четвертого дивизиона мог быть поставлен на голову и зверски, что называется, с извращениями вздрючен. И капитан Волков об этом никогда не забывал.
Дивизион — это несколько домиков (а иногда и один) для офицерского состава и семей, казарма, автопарк, кочегарка, склады и собственно позиция, где размещен зенитный ракетный комплекс со средствами энергоснабжения, сопряжения и связи. Дивизион даже в лесу видно издалека по тонким металлическим вышкам с тарелками радиорелейной связи, решетчатому полумесяцу высотомера и антеннам станции наведения ракет, напоминающим на первый взгляд плод творчества художника-авангардиста — груду металлолома на кубическом основании, где круглые антенны и роторные сканеры соединены, казалось, самым нелепым образом, и только некоторое время спустя видна строгая красота этого всплеска инженерной мысли своего времени.
Зимой — собачий холод да злющий ветрище. Летом — тучи комаров, мошек и прочего гнуса. В островных дивизионах зимой издалека слышно низкое гудение бытовых дизелей ("бытовой" означает работу дизеля исключительно для обеспечения освещения, работы кухни и котельной). Здесь действуют простые и понятные формулы: дизельные топливо и масло — это свет, это тепло, это жизнь. И если нет электричества, то в разгар северной зимы дивизион обречен на вымирание в течение нескольких часов. Вначале останавливаются насосы на подаче воды в систему отопления, через несколько часов надо глушить котлы в кочегарке во избежание взрыва и сливать воду из системы, бежать на радио и слезно просить прислать вертолет, чтобы вывезти детей и женщин, после чего, стараясь сохранить чувство собственного достоинства, командиру необходимо готовиться к освобождению от занимаемой должности с формулировками в приказе: "...это тяжелое происшествие стало возможным в результате неудовлетворительной работы командира дивизиона..." или "...самоустранился от выполнения служебных обязанностей" и так далее.
Очень все это надоело капитану Волкову.

Дверь "кабины сопряжения" на позиции была открыта, в тихом утреннем лесу далеко вокруг было слышно гудение фона и наводок — навязчивое электронное пиликание в динамиках громкой связи. Вдруг послышались шорох, щелчки (микрофон на командном пункте полка взяли со стола) и резкий, искаженный электричеством голос командира полка подполковника Семендяева разбуравил тишину:
— "Пряжа"?
— Слушаю, "Пряжа"!
— Кто?
— Командир дивизиона майор Петрунько.
Волков наддал ходу, в несколько прыжков преодолел оставшиеся метры до кабины (командир полка очень не любил, если кто-то из командиров опаздывал на "громкую") и с разбегу впрыгнул в открытую дверь. Дежурный телефонист вскочил и начал было докладывать, но он прервал его жестом, уселся на подставленный вращающийся стул с подлокотниками и, кашлянув, взял микрофон.
— "Неустрашимый"? — продолжал свой утренний опрос командир полка.
— "Неустрашимый", слушаю. На рабочем месте командир майор Сахно.
— "Прыжок"?
— Слушаю, "Прыжок", майор Шипунов.
— "Плот"?
— "Плот", на рабочем месте капитан Волков, — стараясь говорить четко, разборчиво, отозвался Волков, он же "Плот", он же командир четвертого зенитного ракетного дивизиона.
— "Гитарист"?
— Слушаю, "Гитарист", — невнятно ответил кто-то, однако сразу было ясно, что как бы ни искажался по "громкой" голос — это не командир. Ну, не командирский голос.
— А где майор Романцов? — грозно спросил командир полка.
— Еще не подошел.
— А с кем я говорю?
— Дежурный телефонист ефрейтор Тонков!
— Немедленно вызвать командира на рабочее место!
— Есть, принято, — с готовностью пропищал далекий голосок, всеми интонациями демонстрируя беспрекословную готовность к исполнению.
— Здравствуйте, товарищи командиры, — продолжал подполковник Семендяев. — Петрунько, докладывайте.
Командир первого дивизиона (остров Шухоцкой) бодро начал:
— "Пряжа" — за истекшие сутки нарушений боевой готовности и воинской дисциплины не было. Боеготов тремя каналами, в дежурном пять. На сегодня планируем перевезти оставшийся после выгрузки баржи уголь с причала к кочегарке. Прошу оказать помощь в ремонте автомобильной техники. Доклад закончен.
— Что-то я не понял, Петрунько... Высотомер вы ввели в строй?
— Пока нет, товарищ командир.
— А почему не докладываете? Или я забыл, думаете?
"Громкая" молчала.
— Петрунько, я тебя спрашиваю.
— Товарищ командир, работаем, но результата пока нет, — со всем возможным смирением в голосе отвечал Петрунько.
— А кто конкретно работает?
— Начальник расчета, начальник отделения и командир батареи.
"Не врал бы ты так, Петруха, — подумал Волков, — твой ответ, конечно, идеален: над устранением неисправности должен работать начальник расчета, ему помогает начальник отделения, а командир батареи — руководит. Но — слишком уж это для тебя неправдоподобно".
Это, видимо, почувствовал и командир полка.
— Прямо сейчас работают? — последовал вопрос.
Петрунько представилась возможность хотя бы немного отработать назад, но ложь, как и любой наркотик, затягивает.
— Прямо сейчас, — отважно ответил он.
— Пригласите начальника расчета к микрофону!
"Громкая" опять затихла.
— Ну что, идет? Где же он? — четко рубил фразы командир полка. — Если он не возьмет микрофон через две минуты, значит, его на позиции нет. Значит, вы меня обманываете со всеми вытекающими последствиями.
— Товарищ командир, — упавшим голосом после продолжительной паузы начал выкручиваться Петрунько, — я уточнил — он ушел на завтрак.
— Ну а кто там у тебя еще в поте лица работает над устранением неисправностей? — язвительно продолжал Семендяев. — Начальник отделения? На "громкую" его!
На этот раз молчание затянулось сверх всяких приличий.
— Петрунько, ты только не молчи. Еще соври что-нибудь, — совсем уже весело проговорил Семендяев.
— Начальник отделения тоже ушел на завтрак, — совсем уже уныло отозвался Петрунько.
— Все, фантазия иссякла. В дивизионе товарища Петрунько повальный завтрак. Петрунько, ну, объясни мне, кто тебя только за... за хобот тянет врать? А?
Ответа не последовало. Бывают вопросы, на которые нет ответа при всей их очевидности. После небольшой паузы командир полка подвел итог:
— Значит, слушай, Петрунько, смотри, что получается: все работают, не щадя живота своего, — это по твоим бравым докладам, естественно, — а высотомер как смотрел рогом в землю, так и смотрит. Если до завтра, до утра высотомер не будет введен в строй, я выезжаю к тебе, готовь осциллограф и дубину, буду сам устранять твои неисправности. Но если устраню, то приеду через день еще раз — уже с представителем отдела кадров армии. Заодно проведем в твоем дивизионе выездное заседание партийной комиссии полка. А как ты думал? Ты меня понял?
— Понял... — убито ответил Петрунько.
— Тогда работай. И не ври больше, я этого почему-то не люблю. Так-то. Теперь — "Неустрашимый", докладывайте.
"Неустрашимый" (остров Кривая Стрежь) бодро начал перечислять обычные формулы утреннего доклада, однако в голосе чувствовалась плохо скрываемая тревога. Вопросы со стороны Семендяева не заставили себя ждать.
— "Неустрашимый", я что-то не понял, — спокойно начал Семендяев, — вчера у вас работала группа офицеров по проверке боевой готовности, и были-то они у вас в течение всего сорока минут — а что же это такое? Читаю: нет того, нет другого, нет автосопровождения в режиме "узкий луч", нет подавления по местным предметам и по "звону", не выставлено усиление ПУПЧей по обеим плоскостям... Не много ли, товарищ Сахно, для сорока минут-то, а?
"Громкая" молчала.
— Сахно, у тебя что-нибудь со слухом? Есть проблемы?
— Никак нет, товарищ командир, — обрадовался возможности что-нибудь сказать Сахно.
— Сахно, ты признайся — ты что там со своим дивизионом? Хочешь рассеять миф о советской военной угрозе?
"Громкая" опять замолчала.
Волков вспомнил своего однокашника, командира дивизиона с полуострова Средний капитана Охрименко. "Ты знаешь, Игорь, — посмеивался Охрименко, — я представляю, как трясутся от так называемой советской военной угрозы норвеги и разные прочие шведы, глядя на нас из-за бугра. Они, думаешь, оружия нашего боятся? Тактики и стратегии? Чепуха! Они больше всего нас как людей боятся! Фанатизма нашего боятся! Потому как видят — мы сидим на своих скалах и в болотах без тепла, света, канализации — и нам все по фигу! Все по барабану! Нам ничего не страшно и хуже даже на войне уже не будет! И представь, Игорь, у них там жизнь — масло масляное, сахар с утра до вечера, огорчиться не с чего, и вдруг — бац! Трах-тара-рах!!! Орда чурок с Востока нахлынула! С раскосыми и жадными глазами! Дикари-людоеды! Даже с туалетной бумагой не знакомы — обходятся газетами типа "Часовой Севера"! Вот чего они боятся. Тут, брат, страх почище призрака коммунизма — навалятся гунны в неслыханном количестве и их сладкую жизнь в минуту изговняют! Понял? То-то!"
Между тем Семендяев продолжал свой утренний разбор.
— Не нравишься ты мне, Сахно, — с легкой укоризной и даже с нотками сочувствия говорил Семендяев, — не растешь ты. Был у тебя осенью — плохо. Зимой был — не лучше. Вот уже почти лето — и опять все не так. Нет роста. Растет только, как мне докладывают, куча говна возле казармы. Вонь с твоего обосранного дивизиона дошла уже до Норвегии. Народ там в панике. Смотри, Сахно, делай выводы. "Прыжок", я слушаю вас.
Затараторил "Прыжок" (деревня Заозерье), он же майор Василий Шипунов, закадычный приятель и собутыльник Волкова, знаменитый своей технической и ракетно-стрелковой толковостью, человечностью, добротой по отношению к бойцам и офицерам. "Доброта тебя, Василий, рано или поздно погубит, — не раз предупреждал его Волков, — командир не может быть добрым. Добрые командиры в армии обречены на вымирание, как мамонты".
— А что, Шипунов, — обратился к нему Семендяев, — расскажи-ка нам всем, как ты из Белого моря сделал Черное.
— Я не виноват! — моментально отозвался Шипунов, видимо, ждал этого вопроса. — Налетел шторм и смыл уголь с причала! Вот и все!
— Сколько смыло? — полюбопытствовал Семендяев.
— Примерно полторы тысячи тонн...
— И где, ты думаешь, я теперь тебе достану еще полторы тысячи тонн угля?
— Я же не виноват! — обиженно повторил Шипунов. — Что я тут сделаю. Стихия! Против природы не попрешь.
— Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать, Шипунов. И все-таки — а почему же ты не оттарабанил уголек в глубину подвластного тебе острова, а?
— Машина бортовая была сломана. И не работает до сих пор.
— Так чини, в чем же дело?
— Дайте запчасти, товарищ командир, починю.
— С запчастями и дурак починит. Ты вот попробуй, Шипунов, как-нибудь без них. Одни ищут способы выполнения поставленных задач, а другие, и ты в их числе, — причины, чтобы оправдать собственное бездействие.
И так далее, и тому подобное, каждый день...
Волков, вполуха слушая эту болтовню, думал о своем. Совсем недавно в полку узнали, что их часть будет подвергнута проверке Главной инспекцией министра обороны — наивысшим проверяющим органом в армии. Уже был утвержден перечень подразделений, представляемых на проверку. Не минула чаша сия и четвертый дивизион. К Волкову зачастили всякого рода "помогающие" — представители корпусного и армейского штабов. Реальной помощи такие наезды начальства не оказывали, а времени и нервов отнимали изрядно — каждый гость требовал внимания, автомобиля, еды, приличного ночлега, каждого надо было встретить и проводить, да еще и выслушивать их зачастую бестолковые речи, изображая на лице внимание и почтение.
Но на этот раз Волкову не повезло больше, чем когда бы то ни было. "Оказывать помощь" перед проверкой приезжал заместитель начальника зенитных ракетных войск армии полковник Пасюк и за три дня довел Волкова до той грани нервного истощения, за которой уже вплотную буйное помешательство — с битьем посуды, стекол, дикими воплями... В особую муку превратились обычные совещания, разводы и постановки задач на день. Что без Пасюка занимало пять минут, с Пасюком длилось часа два. На каждое совещание надо было составлять подробный план, Пасюк их проверял, делал замечания разноцветными карандашами, после чего планы старательно подшивались. С вечера надо было составлять новый план... Все это было нужно Пасюку, чтобы обезопасить себя лично на случай крупного прокола на предстоящей инспекции. Дельный совет никуда не пришьешь и не приколешь, а планы — вот они, красочные, на много листов: "Я им неоднократно говорил, указывал на недостатки, здесь все отражено, кто виноват, что этот щ-щенок Волков..."
Однажды он так, сквозь зубы, и просвистел Волкову в лицо: "Щ-щ-щ-щенок!" — когда Волков в чем-то с ним не согласился. Своей развинченной походкой Пасюк напоминал человека, изнасилованного штрафным батальоном гомосексуалистов, и за те дни, что он "помогал" дивизиону, Волков его люто возненавидел.
Пасюк отбыл, но вместо него приехал (тоже помогать) член Военного совета — начальник политотдела армии генерал-майор Квасов, с деревенским лицом, на черной "Волге", в сопровождении полковника, записывавшего за ним в блокнот каждое его "мудрое" замечание: кто из офицеров плохо пострижен, у кого несвежий подворотничок, у кого недостаточно бравый вид...
И тут, словно очнувшись, Волков услышал свою фамилию.
— Волков! Волков! — орал по "громкой" командир полка. — Ты меня слышишь? Ты меня слышишь? О чем ты там думаешь?
— Слышу, — растерянно ответил Волков.
— Так вот! Ты улетаешь через два дня "бортом" на полигон! В Сарышаган! Стрельба по инспекции! С полным расходом ракет! От нашего полка только один дивизион! Твой! Ты меня понял?
— Понял, — ошеломленно отвечал Волков. Новость действительно была из разряда потрясающих.
— Берешь с собой жратвы дней на десять, — тем же взвинченным голосом продолжал командир полка, — сказали, можно будет взять две машины, "уазик" и "Урал", "уазик" свой возьмешь, "Урал" я тебе дам... Ну, там, котелки всякие, хурда-мурда, палатки и дрова, сорок тонн груза можно будет взять, если "Ил-76" будет, да у тебя столько и не наберется... Понял? Два дня на подготовку! Я сейчас к тебе выезжаю, посидим, прикинем все с карандашом... Но запомни, Волков, главное, как хочешь — по колено в говне, по локоть в крови, но чтоб с этого Балхаша вернулся с отличной оценкой! Как хочешь, но чтоб с отличной! А будет "пятерка", накроем стол в лучшем греческом зале полка! Накроем на двадцать человек, а сядем вдвоем — ты и я! Все, конец связи, выезжаю к тебе!
"Ну, жизнь наша поломатая, танком переехатая... Вот уж точно — закон салюта. Сначала ни хрена, ни хрена, а потом едрит твою — на полнеба! Хорошо, если нормально все пройдет, ну, а если нет? Если облом какой-нибудь случится? Да для меня тогда и должности старшего техника в этом корпусе не найдется..." — Разговаривая сам с собой, Волков возвращался с позиции. Перед мысленным взором, слегка прикрытый колеблющимися слоями горячего воздуха пополам с пылью, расстилался Балхаш, жемчужина Казахстана, озеро с водой изумительно голубого цвета. Свои объятия приоткрывала Бетпак-Дала╢ — Голодная степь, безжалостно выжженная сорокаградусной жарой полупустыня, покрытая полынью и тамариском, усеянная огромными куполовидными сопками, с ее завораживающими слух жителя русских равнин названиями — урочище Жамантуз, солончак Бекмагомбет-Карой, горы Кызылтау, колодец Кускудук...

Личный состав дивизиона расположился на лужайке недалеко от магистральной рулежной дорожки. Рядом стояли машины, отдельной кучей были сложены дрова, без которых в пустыне не приготовить пищу, тут же лежали печки, палатки, матрацы, одеяла, горы коробок и коробочек с продуктами, ящики с приборами и запасными деталями, доски, инструменты и множество всяких других вещей, как будто дивизион готовился к отбытию на необитаемый остров.
"Гвоздь забудем взять — так хрен мы этот гвоздь потом в той пустыне достанем", — озабоченно говорил старшина Миколюк, сверяя написанный фантастическими каракулями список имущества с его фактическим наличием.
На траве группами разлеглись бойцы (так зимой собираются бездомные собаки на теплые вентиляционные решетки), покуривали и с явным интересом ожидали дальнейшего развития событий, поскольку все происходящее далеко выходило за рамки обычной рутинной солдатской службы — нарядов, караулов, командировок на уборку овощей, погрузку и разгрузку — и поэтому вызывало неподдельный интерес. Кто бы что ни говорил, а солдатская служба в зенитном ракетном дивизионе очень тяжела. "Через день на ремень" для бойца — это не абстрактные стихи, это жизнь. Можно за триста дней службы отмахать сто пятьдесят караулов, а много это или мало — надо спросить у отслуживших. Многие бойцы, особенно редких и дефицитных специальностей, например телефонисты, релейщики, дизелисты, зачастую по полгода не ночуют в казарме, а сидят на рабочих местах, располагаясь на ночь, не раздеваясь, на матрасе далеко не первой свежести где-нибудь в углу кабины, где и вытянуться-то в полный рост проблема. Еще тяжелее — во время увольнения и очередного призыва, когда отслужившие уже уволены, а призванные еще не прибыли или еще не готовы к самостоятельному несению службы. В такие времена бойцы месяцами не выходят из кабин.
А что такое переночевать хотя бы одну ночь в кабине, например, зимой? Во-первых, кабина — это здоровенный металлический ящик типа контейнера, битком набитый аппаратурой, а во-вторых, ящик необычайно дырявый, поскольку имеет множество вентиляционных люков и лючков для отвода горячего воздуха от аппаратуры и не меньше люков входных коробок для подвода силовых, высокочастотных и сигнальных кабелей, говорить о какой-то герметичности кабины не приходится. Для внутреннего обогрева, когда аппаратура выключена, есть электрическая печь мощностью шесть киловатт, в считанные минуты она нагревает воздух чуть ли не до тридцати градусов. Казалось бы, куда уж лучше. Однако есть тут один нюанс. Ложишься спать, печку, естественно, включаешь. Под ее убаюкивающий рокот засыпается быстро и легко, волнами нагоняется тепло. Солдату, чтобы заснуть, требуется не более шести секунд. Однако через сорок минут ты просыпаешься весь в поту и в мыле от жары и духоты. Печка с ругательствами и проклятиями выключается. На повторный отход ко сну требуется также не более десяти секунд. Но очередное просыпание происходит гораздо быстрее, теперь уже совершенно по другой причине — от жуткого холода, поскольку металлическая, да еще с многочисленными отверстиями, кабина совершенно не держит тепла. Если сорок минут назад страдал от жары, то на этот раз еле отодрал голову от подушки — примерзли волосы. И так всю ночь. А летом — комарики, для которых преград практически не существует.
Длинной северной зимой в дивизионе в основном в ходу всего два вида солдатской деятельности — караульная служба и борьба со стихией, то есть уборка снега на позиции. А поскольку метет иногда по многу суток без перерыва, то и недостатка в работе нет. Спрессованный злющими зимними ветрами снег приходится иногда пилить двуручными пилами.
Тяжела и занудна солдатская служба. А тут волею судьбы подвернулось развлечение — да еще какое! Знакомство с военно-транспортной авиацией, воздушное путешествие, казахская полупустыня, ракетная стрельба! Когда еще будет такой случай. А чем закончится эта стрельба, так то пускай у командира голова болит, для бойцов главное не победа, а участие...
— Самолета нашего пока нет, — вернулся от диспетчера замполит дивизиона майор Черепанов, — но, говорят, уже на подходе, через сорок минут посадка.
— А какой самолет? — спросил Волков.
— "Ан-12", — доложил Черепанов, — бортовой номер семьдесят семь.
— Лучше бы не семьдесят семь, а три семерки, как портвейн, — невесело пошутил Волков. — Ладно, Анатолий Александрович, отдыхайте пока.
Майору Черепанову до увольнения в запас осталось 289 дней, о чем он сегодня утром с превеликим удовольствием и напомнил Волкову.
Заложив руки за спину, Волков стал прохаживаться взад-вперед по бетонке рулежной дорожки, погрузившись в свои предполигонные думы, изредка бросая взгляды на свое нестройное войско, в данный момент (по причине заношенного и застиранного добела рабочего обмундирования) больше напоминавшее бедных, разоренных жителей дотла выгоревшей деревни, чем бойцов регулярной армии.
Через несколько дней предстояла боевая стрельба по инспекции министра обороны, что в плане практическом означало стрельбу с полным расходом ракет, в данном конкретном случае — три в очереди. Что такое боевая стрельба — всего лишь несколько минут до предела уплотненного времени: сначала пуск полигоном ракеты-мишени, обнаружение мишени, потом пуск своей ракеты (или ракет, по обстановке), наведение, подрыв боевой части, мишень в куски — оценка "отлично". Но все не так просто...
Один из мифов нашего времени состоит в том, что считается, будто продукция ВПК обладает какими-то чудодейственными характеристиками и на несколько порядков превосходит технику гражданского назначения. Как будто изготавливают ее на Марсе. На сборке ракет между тем стоит такой же слесарь Иван Петров, как и на сборке картофелеуборочного комбайна. Разница, конечно, есть: усилен контроль за производством, военная приемка, но все равно бывает такая техника, которая и не стреляет, и не летает, и не плавает, и вообще, несмотря на вбуханные деньги, не работает. Нормальное ее состояние — неисправное. На этой технике в войсках постоянно работают "промыслы" — так называют представителей промышленности. А неисправности, возникающие в ходе подготовки вооружения к боевой стрельбе, укорачивают на несколько лет жизнь командирам дивизионов и батарей.
Волков задержал взгляд на офицерах дивизиона, разлегшихся на траве почти рядом с солдатами. О чем-то оживленно беседовали друг с другом неразлучные два капитана — Чернов и Витченко. В судьбе капитанов было очень много общего. Оба почти в один год закончили инженерную радиотехническую академию, оба доросли до заместителя командира дивизиона по вооружению, и оба за пристрастие к пьянству были освобождены от занимаемых должностей, а потом — за то же — понижены еще раз. В настоящее время капитаны пребывали в первичных должностях старших техников. Как говорил Чернов: "С чего начинал, к тому и пришел!" — "Прошел славный боевой путь от командира первого взвода до командира третьего", — вторил ему, вздыхая, Витченко. Петр Тимофеевич Витченко был сорокалетний худощавый мужчина высокого роста, с редковатыми седыми волосами, очень подвижный и вспыльчивый, а квадратного формата, но длиннорукий Григорий Иванович Чернов, с ладонями, напоминавшими малую саперную лопату, был нетороплив в словах и действиях, раздумчив и, несмотря на свои тридцать девять, не имел и намека на лысину или седину. О его возрасте напоминали лишь похожие на глубокие царапины морщины. Витченко был в прошлом блондин, а Чернов, в полном соответствии с фамилией, черен и кучеряв.
Увлечением обоих капитанов была радиотехника и водка. Они творили чудеса паяльником, знали назубок зенитный ракетный комплекс и, если бы не водка, давно бы ходили в высоких чинах.
Любили капитаны "расслабиться". Этот "расслабон" затягивался зачастую на несколько дней. И если бы они были простыми смертными, давно бы уволили "из рядов" обоих, однако: "Мастерство портвейном не зальешь", — любил приговаривать Витченко. "Абсолютно совершенно верно правильно", — кивал Чернов. Друг друга капитаны звали — "Петро" и "Гриня".
"Нет, — подумал Волков, — эти не подведут. Что же делать, если на Руси что ни мастер, то пьяница". Накануне, в душещипательной беседе Волков прямо сказал капитанам, что если они выпьют раньше подрыва первой ракеты на стрельбах, то обоим он лично набьет морду.
Немного поодаль от ветеранов зенитного ракетного движения — Чернова и Витченко — похрапывал еще один капитан, командир стартовой батареи Гладов. Он лежал, накрывшись шинелью, на спине. Мятая, без пружины (что было особым шиком на полигоне) полевая зеленая фуражка надвинута на лицо до самого носа. Хорошо были видны только густые пшеничные усы. Под головой — обтрепанный чемодан времен культа личности. Имея внешность деревенского парня, Гладов обладал и соответствующими народу недостатками, дело знал, мог работать сутками, забыв о сне и еде, когда этого требовал накал обстановки, но в повседневной жизни мог быть и ленивым, и необязательным. Однако всегда был невозмутим.
"И на этого тоже можно положиться, — подвел черту Волков, — к длительной скрупулезной работе он не способен, человек порыва, боя. А на полигоне другого и не потребуется".
Что-то озабоченно перебирал в своих вещах чернявый Мазин — всегда чистый, подтянутый, с белоснежным подворотничком, в этом сомневаться не приходилось, этот молодец. Землю копытами бьет. А позади Мазина за что-то распекал прапорщика Андрющенко замполит Черепанов. Лицо кудлатого и некрасивого Андрющенко удивительно напоминало козлиную морду, его так и звали за глаза — "козел". Но только когда твердо были убеждены, что в радиусе одного километра прапорщик отсутствует, поскольку кулаки у Андрющенко вылетали из карманов без промедления, и он тут же с остервенением начинал дубасить обидчика. Парень хоть и не получил никакого образования, старательный, настраивает аппаратуру хорошо, а в трудных ситуациях ему помогает Витченко. Таким образом, и на этом участке осложнений быть не должно.
Вдруг по волковскому воинству словно волна прошла.
— Самолет, самолет! — зашевелились собравшиеся было спать бойцы.
Почти в полной тишине, поблескивая плоскостями и радужными окружьями винтов, "Ан-12" с включенными посадочными огнями подлетал к краю бетонной полосы.
— Фары-то зачем горят днем? — удивился кто-то.
— На посадке все положено включать, — авторитетно заявил Витченко, когда-то начинавший свою службу в авиации.
Едва самолет коснулся полосы, все четыре двигателя остервенело взвыли.
— Тормозит винтами, — опять важно разъяснил зрителям Витченко, — винты в режиме флюгирования, а то попробуй, останови такую махину колесными тормозами. Тормозами можно только в самом конце полосы, когда скорость будет минимальной.
"Ан-12", взрыкивая двигателями на поворотах, зарулил на стоянку и остановился, причем носовая стойка шасси оказалась точно в белом квадрате, нарисованном на бетонке.
— Надо же, — поразился Мазин, — пилот сидит на два метра впереди этого колеса, шасси не видит и попал точка в точку. Нет, мастерство — оно и в Африке мастерство.
Двигатели стихли, винты устало домотали последние обороты и зависли в разных положениях. Лязгнула дверь, звякнул о бетон выставляемый металлический трапик. Из пузатого фюзеляжа один за другим посыпались летчики в темно-синих комбинезонах, некоторые — в темных очках.
Среди семи одинаковых на первый взгляд фигур — а в авиации погоны на летно-техническом обмундировании не носят, да и к званиям у летчиков определенное безразличие — Волков чутьем угадал равного себе по чину и, подойдя к невысокому блондину, доложил:
— Командир дивизиона капитан Волков!
— Командир корабля капитан Колотов! — официально представился летчик и сразу же, располагающе, как-то очень по-товарищески и просто спросил: — Ты, что ли, летишь?
— Ага, — кивнул Волков.
— Все готово? Полетные листы — где?
— Какие листы? — искренне удивился Волков.
— Как какие? Ты что? Первый раз летишь? — летчик внимательно и оценивающе смотрел на Волкова.
— Первый, — смущенно сознался Волков.
— Вот! — важно сказал пилот, подняв палец. — Знаешь, что такое альтернатива? Если раньше ты видел рекламу "Летайте самолетами "Аэрофлота", у тебя возникал вопрос — а чем же еще летать-то? "Эр Франс", что ли? А теперь будешь знать, что у тебя есть выбор — летайте самолетами военно-транспортной авиации! Значит, так, — начал объяснять летчик, — полетный лист — это список личного состава на борту, заверенный подписью и печатью, в трех экземплярах. Шмякнемся — так хоть будут потом знать, кто был в самолете.
— У меня печати нет, — пожал плечами Волков, — да и машинки пишущей — тоже.
— Это твои проблемы, — легко сказал пилот, — дуй в ОБАТО,* организовывай, договаривайся. Одна нога здесь, другая там.
Волкову вспомнилась армейская присказка: "Есть у нашей авиации три врага — НАТО, СЕНТО и ОБАТО".
— Сейчас сделаем! — сказал он.
— А это что? — увидел пилот на краю рулежной дорожки два "уазика", бортовой и грузовой. — Машины твои? Меня предупредили, что две будут.
— Мои. Две и есть.
— Заправлены?
— По самое некуда, по пробки! — с гордостью ответил Волков.
— Вот это и плохо, — огорченно сказал пилот, — что хочешь делай — выпивай, сливай, но чтобы баки были заполнены только на две трети.
— Это еще зачем? — удивился Волков.
— А вот зачем: если баки будут полные, в полете обязательно что-нибудь вытечет при тряске. Потом твой какой-нибудь отличник боевой и продовольственной подготовки пройдет рядом и своим кованым ботфортом высечет искру о металлический пол. Через полсекунды пожар! Ты видел хоть раз в жизни пожар в полете?
— Нет...
— Вот и я нет. Потому сейчас стою с тобой и разговариваю, — серьезно сказал летчик и опять весело спросил: — А это имущество твое?
— Мое.
— Сколько, как думаешь, весит? Больше десяти тонн или меньше?
— Думаю, меньше.
Пилот оценивающим взглядом окинул кучу волковского барахла.
— Не больше шести, если ты, конечно, гирь двухпудовых не положил своим бойцам в вещмешки. Собери людей, — властно приказал он, — я им несколько слов хочу сказать.
Волков построил бойцов буквой "П", чтобы лучше было слышно, поскольку аэродром продолжал жить своей шумной жизнью — один самолет садился, другой взлетал, угрожающе завывали опробываемые двигатели.
— Здравствуйте, я командир корабля капитан Колотов, — без предисловий начал летчик, — хочу сказать вам несколько слов по технике безопасности. Во время погрузки, а тем более в течение полета, выполнять все требования экипажа. Особенно это касается закрепления груза. В течение всего времени полета категорически запрещаю курить. Увижу — выкину за борт без парашюта. Поскольку лететь будем довольно долго, для естественных надобностей поставьте и укрепите в хвосте самолета ведро, чтобы при посадке свои драгоценности не расплескать. Огрызки, бумажки, мусор всякий никуда, ни по каким щелям не совать — все по карманам. В грузовом отсеке кучами не собираться. Если потребуется, при посадке по просьбе экипажа встанете куда скажут, для центровки самолета. На погрузке и в полете, еще раз повторяю, начальники для вас — только экипаж.
— А сколько лететь-то будем? — поднял руку кто-то в строю.
— Часов девять с половиной, может, десять. Как ветер будет, — спокойно сказал летчик.
— Сколько-сколько? — послышались удивленные голоса.
— А что вы хотите? — весело сказал пилот. — Салон у нас на "Ан-12" не герметизируется, щели сами увидите, пойдем на безопасной высоте, а это эшелон три восемьсот примерно. Малая высота — малая скорость, вот и вся арифметика. Можно и повыше, конечно, подняться, только вы коньки отбросите от низкого давления и нехватки кислорода. Вот так. А вы как думали?
Никто ничего и не думал, конечно, но народ возбужденно загудел, обмениваясь впечатлениями. Никто не предполагал, что лететь придется так долго.
— Не самолет, а электричка какая-то, — сказал старшина Миколюк.
— Интересная у вас работа, — почтительно кивнул пилоту Волков.
— Да уж, интересная, — грустно отозвался летчик, — три недели дома не были, две недели — в бане, неделю в самолете прожили, а так ничего, интересно. Вот недавно айзербонов, призывников из Кюрдамира, вез. Так представляешь — самолет, суки, начали в полете раскачивать. Перебегают от борта к борту и раскачивают. Почти аварийная ситуация. Уж где только не бывал — в Анголе, во Вьетнам летал, Кабул — как дом родной, а с таким еще не встречался. Пришлось в Насосной экстренно садиться, это под Баку.
Летчик замолчал.
— А что дальше?
— Да отлупили их на аэродроме по первое число. Техник потом шваброй в грузовом отсеке кровь вытирал. Ведь эта "мазута" только тогда храбрая, когда их двадцать на одного.
Волков покивал согласно головой.
— Ладно, командир, — пилот по-товарищески хлопнул Волкова по плечу, — вылет у нас ровно через два часа по Москве, мы — обедать, затем я к диспетчеру, получаем погоду по маршруту, добро и — летим. Понял? Давай! Мои ребята тебе помогут. Шевелись!
Постояв еще немного и посмотрев, как волковские бойцы дружно поволокли свои коробки и мешки в чрево самолета через уже открытый грузовой люк, летчик кивнул:
— Ну, мы пошли.
К самолету между тем уже подруливали топливозаправщик с 22-тонной бочкой керосина и машина автономного электропитания. Подготовка к вылету началась.
Волков с некоторым сомнением похлопал ладонью по фюзеляжу "Ан-12". Обшивка самолета больше напоминала городской трамвай с заводской окраины, куда по утрам с матюгами втискивается пьяный гегемон, чем воздушный лайнер.
Уже собравшийся было уходить пилот, уловив взгляд Волкова, а равно и его сомнения, решительно заявил:
— Нет, ты это брось! Не сомневайся. Не самолет — ласточка! "Адидас"! Пятнадцати лет еще не пролетал! Шестьдесят седьмого года выпуска, последний такой был выпущен в шестьдесят восьмом. Новье... Ты не смотри на него, как на генеральскую "Волгу", это же рабочая лошадь, у него только планер не первой молодости, а остальное все с иголочки! Понял?

Погрузка закончилась. Бойцы раскладывали матрасы, переговариваясь, занимали места в грузовом отсеке, кучкуясь по землячествам и году призыва.
Волков, уже собиравшийся забраться в чрево пузатого "Ан-12", заметил возвращавшегося со стартово-командного пункта командира корабля, без фуражки и с листками бумаг в руке.
— Порядок! Основной аэродром Камбала, запасной — Жана-Семей, погода по маршруту в норме, "добро" есть, по местам стоять, с якоря сниматься! — весело отрапортовал командир корабля и уточнил: — Это я говорю как бывший питерский яхтсмен, несостоявшийся капитан морского корабля, но капитан корабля воздушного. Моряком мечтал стать. Судьба — индейка.
— Вы разрешите мне посмотреть на вашу работу? — спросил Волков.
— Как посмотреть? — удивился летчик.
— Ну, встану или сяду куда скажете, поближе к пилотам.
— Встанешь в проходе за борттехником, — принял решение летчик, — ты высокий, оттуда все и разглядишь.
Один за другим запустились все четыре двигателя, наполнив кабину ровным низким гудением и легкой тряской. Затем, тяжело вздохнув моторами, самолет тихо начал руление по полосе, легко добежал до ее конца. Подвывая самому себе, развернулся и застыл возле крупных, нарисованных прямо на бетоне цифр "67".
Кто-то из экипажа протянул Волкову наушники и с усмешкой, стараясь перекричать мерно молотившие перед взлетом двигатели, сказал:
— Не стой гостем! Слушай радиообмен! Принимай участие!
Волков с готовностью натянул кожаные глубокие блюдца на уши. Стало интереснее вдвойне. Экипаж готовился к взлету, раздавались четкие команды и доклады пилотов, согласно и даже как-то заботливо отвечал диспетчер. Слышно было хорошо.
— Я семьдесят седьмой, винты на упоре, курсовая согласована, рули опробованы, разрешите взлет!
— Семьдесят седьмой, взлет разрешаю, — отозвался диспетчер.
— Загружаю винты внешние... внутренние...
Двигатели, выведенные на режим максимальной тяги, басовито и угрожающе загудели. Самолет затрясся от шасси до кончика киля, противно завибрировали все металлические части. Заплакала, казалось, каждая заклепка. "Ну вот, а пилот говорил — самолет новый! Сейчас превратимся в кучу металлолома и раскатимся по полосе до последней гайки", — мелькнуло у Волкова. В кабине летчиков кружились обычные комнатные мухи, залетевшие сюда во время погрузки. "С нами поедут, — успокоился Волков, — на Балхаш. Они там, возможно, еще не были".
— Внешние и внутренние винты загружены. Лампы готовности автофлюгера горят! — доложил бортовой техник.
— Экипаж! — прямо-таки весело проговорил командир корабля. — Взлетаем! Фары включить! РУД** держать!
Самолет, стронутый со стояночного тормоза, словно на секунду задумавшись, начал разбег. Глухо забарабанили — бум-бум-бум — швы бетонки взлетно-посадочной полосы под всеми десятью пневматиками шасси.
— Скорость сто пятьдесят, — бесстрастно начал отсчитывать штурман, — скорость сто восемьдесят...
— Взлет продолжаем! — бодро подтвердил командир, услышав о достижении скорости принятия решения.
Волков, привстав от любопытства на носки, с волнением всматривался вперед. Самолет стремительно бежал по бетонке. Ровно гудели двигатели. Доносился свист винтов. Впереди уже виднелся конец взлетно-посадочной полосы, однако машина все еще не взлетала.
"А может, все-таки перегрузили мы самолет? — мелькнуло у Волкова. — Может, там больше десяти тонн?" Воображение услужливо нарисовало картину: с разгона, со всего маху, так и не взлетев, они врезаются в расположенное недалеко от взлетно-посадочной полосы болото.
"Вы безответственный офицер! — громовыми раскатами прозвучал откуда-то с небес голос начальника политотдела генерала Квасова. — Ему доверили! Родина и партия отправили его в полет! А он отличился — дерьма с собой всякого набрал столько, что четыре могучих советских двигателя его хлам поднять не смогли!!!"
— Скорость двести десять! — продолжал считать штурман, и в этот момент Волков почувствовал, как нос самолета приподнимается.
— Скорость двести сорок...
И многотонная машина наконец-то оторвалась от земли почти в самом конце полосы.
— Самолет в воздухе! — объявил штурман.
Аппарат "тяжелее воздуха", изготовленный из стали, дюралюминия, резины и стекла, в сотню с лишним тонн взлетного веса, заполненный по пробки авиационным керосином, загруженный дровами, консервами, металлическими печками, палатками, досками и многим другим имуществом, несколькими десятками людей разного возраста, характера и настроения, в полном соответствии с законами физики (хотя иногда кажется, что вопреки им) взвился в воздух и направился навстречу неизбежной для всех судьбе.
— Шасси убрать! — скомандовал командир.
— Шасси убрано, створки закрыты, кран нейтрально, законтрен! — не заставил себя ждать доклад.
"Летим, бляха-муха!"
— В грузовом отсеке все нормально, груз в норме! — доложил борттехник.
"Груз — это я со своим дивизионом и всеми шмотками", — подумал Волков.
— Семьдесят седьмой, — донесся голос диспетчера, оставшегося уже далеко позади, — вам эшелон полторы тысячи, отворот вправо девяносто!
Внизу, прикрываясь мелкими облаками, удивительно напоминавшими выпущенный из подушки пух, а также дымкой и небольшим туманом, осталась земля. Смотреть было больше не на что. Самолет, натруженно гудя, круто лез в облака. Летчики, переговариваясь между собой и с землей, напряженно вглядывались в показания приборов.
"Вот это настоящая мужская работа!" — с уважением подумал про экипаж Волков. Возвратив наушники, он вернулся в грузовой отсек. Половина бойцов уже спала. В "уазике", закрепленном цепями, на заднем сиденье расположились Черепанов, Чернов и Витченко. Их, видимо, забавляло обстоятельство — лететь на самолете и одновременно находиться в обычном армейском "уазике". Витченко, размахивая руками, что-то азартно доказывал, Черепанов с интересом слушал, а Чернов, как обычно, сидел с безразличным ко всему лицом.
Волков, приоткрыв дверь, протиснулся на переднее сиденье.
— ...а что такое Бородинское сражение у Льва Толстого? — продолжал Витченко. — Это описание боя глазами командира взвода, не более. Это заметно по его непониманию функций штаба. О штабе и штабных операторах он вообще пишет только отрицательно, у него в романе слово "штабной" в качестве ругательства. Да и роль командующих противоборствующих сторон нарисована настолько схематично, что сразу видно — вранье, все не так, личная точка зрения товарища Льва Толстого. Один, видишь ли, только и делал, что мешал своим войскам воевать. Другой — то курицу жрал, то храпел, а дело якобы шло своим чередом, что тоже сомнительно. Толстой в своей военной карьере дальше взвода, скажем так, не продвинулся. А если бы продвинулся, то, наверное, ничего бы и не написал — просто не было бы времени, — все бы ушло в службу. И вообще, многие писатели века прошлого, да и нынешнего, были офицерами, но занимали в основном первичные должности, поэтому описания боев и сражений, которые они после себя оставили, — это взгляд из окопа и не более того.
— Во дает, на графа Толстого замахнулся! — хмыкнул Черепанов.
— Я не на графа лично, бог с ним, с графом. Я пытаюсь разобраться!
— Ну, Толстой все-таки...
— Ну и что? Народ им прямо в электричках зачитывается до обалдения? У каждого — в качестве настольной книги? А потом, я же не лезу в его описания любовных сцен и философские размышления — в этом я не силен. Я критикую его в рамках занимаемой должности — как военный военного. Многие наши беды произрастают именно из его оценки Бородинского сражения. Ведь что на самом деле было — русская армия понесла в два раза большие потери, в основном из-за негодного оперативного построения, оставила занимаемые позиции и отошла к Можайску. Ну, скажи, пожалуйста, как это называется — позиции не удержали, народ положили, ни одной задачи не решили — и победа? Надо определенное бесстыдство иметь, чтобы выдавать это за победу. Но до сих пор успешно выдают. И вот в чем опасность такой точки зрения: плевать, что половину армии положили, Москву сдали, а вот, видите ли, руку более сильных духом наложили на противника. А нельзя ли было эту же самую руку наложить с меньшими потерями? Мне кажется, именно с этого времени в нашей армии и перестали с потерями считаться. Зато — более сильные духом! И вообще, Бородинское сражение не является чем-то выдающимся с точки зрения оперативного искусства. Так, заурядный обмен кровопролитными фронтальными ударами, причем нападающая сторона, заметьте, понесла меньшие потери. Вот умиляются Багратионом, храбрец... Храбрец, не спорю, но, к сожалению, не более того. Для генерала это мало. Генералу башка нужна больше других предметов, а не только шашкой махать. Ну, что ты, Гриня, обо всем этом думаешь?
— Пожалуй, я соглашусь с тобой, а то все равно не отстанешь, — зевнул Чернов.
— Нет, ты скажи, прав я или не прав.
— Не знаю.
— Как же ты не знаешь? В одних академиях учились, одни и те же книги читали!
— Читать-то читали. Только я их читал... не очень внимательно. Мое дело — мультивибраторы, триггеры... Остального не желаю знать. Я инженер по радиотехнике и должен этим заниматься, а не забивать ячейки памяти в голове разной хреновиной и не рассуждать о каких-то вишневых садах, понял? Давай, лучше поедим сальца...
— Чурбан ты, Гриня, вот что я тебе скажу.
— Согласен. Режь сало.
В тишине (если не считать мерного гудения четырех турбовинтовых двигателей) все всласть пожевали сала с черным хлебом.
— Есть надо много, но часто, — глубокомысленно заметил Чернов.
— Наша трапеза напоминает мне картинку-загадку — что забыл нарисовать художник? — со значением взглянул на всех Витченко. Чернов и Черепанов вопросительно уставились на Волкова.
— Но-но! Ни в коем случае! — сказал Волков. — И не думайте об этом. Будет лучше и легче. Вы лучше поспите.
Капитаны и в самом деле вскоре задремали. Расстелив матрас возле машины, прилег и Волков.
От многочасового рокота двигателей, вибрации и разреженного воздуха все порядком одурели. Что только не делали, чтобы скоротать время, — спали, несколько раз ели, расписывали "пульку", рассказали, наверное, все занимательные истории из жизни, а конца полету все не было видно.
— Теперь на собственной заднице чувствуешь, что такое один боевой вылет дальнего стратегического бомбардировщика: много часов скуки и две минуты ужаса в районе цели, — заметил, зевая, Волков.
— Ничего, — успокоил его Чернов, сейчас сядем, так закрутит, что потом не раз и не два будешь вспоминать — чего это мне не летелось, чего не лежалось? Не в гости на блины едем, а пахать. Еще неизвестно, чем все кончится...
— Типун тебе на язык, — возмутился Витченко, — нормально все будет, не каркай.
В это время летчики сбросили газ и резко пошли на снижение. Как старшему на борту, Волкову дали картонку, где было указано расчетное время посадки и температура воздуха на аэродроме Камбала.
— Тепло! — объявил Волков. — Всего-то тридцать восемь градусов.
Между тем самолет не столько снижался, сколько стремительно, камнем, падал вниз.
— Ну что это такое, — делая частые глотательные движения, проговорил побледневший Витченко, — дрова, что ли, везут? Каких-никаких, а все же людей... Мы ж не космонавты!
— Это у нашего командира после Афганистана, — пояснил находящийся рядом борттехник по авиационно-десантному оборудованию, — то камнем снижается, то на посадку чуть ли не поперек полосы заходит. Его товарища в Кабуле сожгли — садился точно по правилам, по науке.
— Здесь-то никто не стреляет!
— Ничего, — спокойно сказал техник — целее будем.
Волков прильнул к иллюминатору. Под крыльями самолета стелилась казахская степь, освещенная косыми лучами уже заходящего солнца. Преобладающие цвета летом в Бетпак-Дале — желтый и коричневый, а также самые их разнообразные сочетания и оттенки. Зимой в этих краях царство только двух цветов — черного и белого. Для зимнего времени обычны сорок градусов мороза, злой пронизывающий ветер, бураны. А летом удушливая, сводящая с ума жара, когда можно получить ожог средней тяжести, неосторожно прикоснувшись к автомобильной дверце. Температура воздуха что зимой, что летом — в среднем сорок градусов. Меняется только знак. Летом — пыль. Марево. Тишина. Безлюдье. Полное отсутствие воды, дорог и населенных пунктов. Огромная луна, все заливающая призрачным светом, и прохлада ночью. Беспощадное солнце днем.
Время в полупустыне Бетпак-Дала остановлено. За последние пять тысяч лет тут ничего не произошло и не изменилось. О цивилизации говорит только раскинувшаяся на многие тысячи гектаров страна Полигония, она же официально именуемая Государственным научно-исследовательским полигоном. Здесь же разместился и учебный центр боевого применения зенитных ракетных войск, куда держал путь Волков со товарищи.
Самое ходовое слово в этих краях — "площадка". Площадки нумеруются или же им присваиваются условные наименования — "Ландыш-3", "Тюльпан-2". Самый распространенный и многочисленный тип названий — "балхаши". На площадках, как правило, прямо на грунте, без всякого инженерного оборудования размещены радиолокационные комплексы, системы автоматизированного управления или зенитные ракетные комплексы одного из типов. Все полигонные воспоминания офицера-ракетчика начинаются с номера площадки: "Выполняли мы в тот год плановую стрельбу с "Балхаша-25"...
Собеседник задает уточняющий вопрос: "А КП вашей бригады где был?" — "Да на Дунае втором"". — "А, ну тогда понятно!"
Еще одно полигонное словцо — "точка". "Точками" называют места запуска ракет-мишеней. Они характеризуются удаленностью и азимутом пуска мишени. В период подготовки к выполнению стрельб на прибывшие части иногда возлагается своего рода барщина — завезти ракеты-мишени на точки. Если приходится везти мишени на самые дальние точки, продукты и горючее берут, исходя из пяти суток пути. Когда экспедиция добирается до богом забытых стартовых столов, им навстречу с гиканьем выбегают немытые, нечесаные и небритые аборигены — команды по запуску мишеней. Служба на полигоне всегда нелегка, но вдвойне и втройне она тяжелей на удаленных площадках и точках, где от недостатка воды часто возникает педикулез (вшивость), разнообразные кожные заболевания, а о расстройствах желудочно-кишечного тракта нечего и говорить, его расстройство на полигоне — норма жизни. Дикие, зверские нравы на точках — явление самое обычное.
Между тем в иллюминаторах "Ан-12" замелькали ряды самолетов специальной авиационной дивизии, обеспечивающей разнообразную деятельность полигона. Машин было много, стояли они на стоянках колесо к колесу. Через секунду шасси прилетевшего с далекого Севера самолета дробно застучали по полосе.
— Посадка! Прибыли! Кончай ночевать! Хватай мешки — вокзал отходит! — оживленно загалдели в грузовом отсеке бойцы.
Самолет зарулил на стоянку. Разверзлась пасть грузового люка. Разгрузилось волковское воинство еще быстрее, чем погрузилось, в считанные минуты освободив самолет от своего скарба.
— А где командир корабля? — поинтересовался Волков у экипажа. — Это же рыцарь железного мочевого пузыря, за девять с половиной часов ни разу не встал со своего места!
— Где же ему быть? Сидит еще на своем командирском месте, — ответил кто-то из экипажа.
Волков подошел к носу самолета и легонько постучал ладонью по обшивке. Командир корабля, без наушников, но в белом подшлемнике, напоминавшем головной убор патриарха, поднял голову и слегка наклонился к открытой боковой форточке кабины.
— Насчет пузыря уже слышал, — кивнул он Волкову. — Говорят, Чкалов когда-то сказал: "Эпоха героизма в авиации закончилась, когда самолет оборудовали туалетом". Ну, пехота, какие проблемы?
— Да нет пока проблем, все проблемы еще впереди, — ответил Волков и добавил: — Я попрощаться пришел.
— Давай, капитан, удачи тебе! Ты, самое главное, не забывай — на капитанах вся армия, авиация и флот держатся. И звезд на погонах — больше уже столько никогда не будет. Капитан всему голова, самый опытный офицер, он и к людям близко стоит, и в технике еще разбирается. А с майора уже начинается отрыв от масс. Так что держи марку нашего звания!
— Постараюсь, — растрогался Волков и помахал пилоту рукой. — Счастливо!

Последующие трое суток регламентных работ превратились для Волкова в какой-то один сплошной длинный день-ночь, когда трудно было сказать, что уже закончилось, а что еще не начиналось. Отчетливо отложились в памяти лишь некоторые эпизоды-кадры, например беседа неразлучных Витченко с Черновым, поздним вечером сидящих на ящиках возле палаток. Ночью в степи чернильная тьма, вытянутой руки не рассмотреть. Присутствие капитанов угадывалось по огонькам сигарет и негромкому обмену мнениями.
— Ты знаешь, Гриня, — попыхивая сигареткой, говорил Витченко, — посреди этой голодной степи, Бетпак-Дала называемой, странные на меня мыслишки накатывают. Ведь тут, если идти на все четыре стороны, можно две тысячи километров пройти и живого человека не встретить. Ветрище, перекати-поле куда-то наяривают — тоска и ничего больше. Местность унылая до безобразия — поневоле понимаешь, что такое Восток в общем и Центральная Азия в частности. Я почти физически ощущаю, как давит на меня это пространство. Сразу становится ясным и понятным — не могла, ну, не могла здесь зародиться культура, подобная европейской. Как тут можно строить города и дороги? Проще и экономичнее построить мост до Луны. Кроме кочевого скотоводства, зародиться тут ничего не могло. Посреди этого пространства хочется только одного: натянуть на табуретку две струны, выпить литр самогона, забренчать на этой табуретке, запеть заунывную песню и скакать три дня без передыху. И эта музыка, бесконечное дергание одной струны — отсюда же, от степи, песка и ветра. Бах и Моцарт появиться тут, хоть тресни, не могли. Что ты, Гриня, думаешь по этому поводу?
— Выпить литр самогону и вскочить на коня? Не пробовал, — без всякого выражения проговорил Чернов.
— Вот чурбан, нет в тебе остроты восприятия действительности, — вздохнул Витченко. — Скучный и неинтересный ты человек, бревно ты!
Чернов ничего не ответил.

В один из дней приехал на площадку начальник зенитных ракетных войск отдельной армии ПВО генерал-майор Давыдов, примчался на "уазике", таща за собой здоровенный хвост пыли. Давыдов в армии слыл за сноба, но вместе с тем его и уважали. Несмотря на холодную неприступность, на людей не кричал, подчиненных не унижал, ногами не топтал, хребты никому не ломал.
Кривя холеное горбоносое лицо, генерал с сомнением огляделся.
— Что у тебя, Волков, докладывай, только суть, без вводной части, — холодно начал он.
Волков доложил: комплекс на площадке неплохой, хороший контур наведения. Регламентные работы идут по плану. Проблемы — дизтопливо нерегулярно завозят и воду. Хлеба хорошо бы свежего подкинуть. А так все в норме.
— Как люди? Подготовка, настроение?
— Да не должны подгадить.
— Смотри, Волков, я на тебя надеюсь. Полагаю, звание лучшего стреляющего нашей армии тебе присвоили не за красивые глаза. Жду от тебя успеха. — И генерал пожал руку Волкову.
В это время открылась дверь аппаратной кабины и в проеме показался Витченко — в полевой форме, но без портупеи, и в фиолетовых спортивных тапочках за шесть рублей.
Витченко с Давыдовым обменялись длительными взглядами, пристальность которых явно превышала простое любопытство. Давыдов еле уловимо кивнул. Витченко в ответ чуть наклонил голову.
Проводив Давыдова до машины, Волков вернулся на пятачок — небольшой кусок земли между кабинами станции наведения.
Витченко, глубоко задумавшись, сидел на ступеньках кабины, курил и пускал дым кольцами, на что был великий мастер.
— Что, Петр Тимофеевич, пригорюнился? — Волков присел рядом.
— Да так, былое и думы, встреча с прошлым, — отозвался Витченко.
— Где ты встретился с прошлым-то?
— Да только что уехало прошлое. И несостоявшееся счастливое будущее...
— Вы что, знакомы?
— В академии в одной группе учились, — кивнул Витченко, продолжая пускать кольца.
— Вот это да, я не знал! — поразился Волков.
Уж очень это было несовместимо — холеный генерал-аристократ и лысоватый, съежившийся от жизненных ветров Витченко с внешностью далеко не лучшего представителя класса-гегемона.
Витченко мельком глянул на Волкова. Без особых усилий прочитал отразившиеся на его лице мысли и впечатления. Ухмыльнулся:
— Что, не похожи: молодой генерал и такого же возраста, но обтрепанный и обслюнявленный жизнью капитан, фиолетовый алкоголик? И ведь что интересно, в сорок лет капитан — это уже дедушка, а в сорок лет генерал — шаловливый юноша. Забавно, а?
Волков промолчал.
— Мы учились с Давыдом в одной группе, — пустил очередное кольцо Витченко. Ему, видимо, хотелось поговорить и немного отдохнуть от зеленого экрана осциллографа. — Как ученик он был не из лучших. Парень неглупый, но не более того. Не сверкал ничем, и все-таки одна примечательная черта у него была — он никогда не упускал предоставлявшейся ему возможности. Мы-то, балбесы, думали: жизнь длинная, все успеем. Черта лысого! Если ты не выпил кружку пива, ее выпьет кто-нибудь другой. Мы жили в расчете на тысячу счастливых случаев впереди, а на деле — увы... Кто не успел — тот, извините, опоздал. Вот, к примеру. За бои в Египте в семидесятом году меня представили к ордену Красного Знамени. Наш дивизион тогда, как-никак, три самолета сбил, а это уже много. Командиру Героя дали. На моем-то месте, казалось, надо было сидеть тихо и ждать. Так нет же! Нажрались с техником Петькой Молотковым, и я на глазах у главного в Египте военного советника упал в плавательный бассейн. Какой к чертям собачьим орден после этого! А вот Давыд в своей жизни ни одной возможности не упустил. И правильно сделал!
Витченко помолчал, попыхивая папироской "Север", потом добавил:
— Но это я так, больше от зависти. Мужик он неплохой. Неподлый, во всяком случае. Это уже, по нашим-то временам, и так немало.
Окурок полетел в двухсотлитровую бочку, закопанную на три четверти в песок.
— Ну, я пошел электроны гонять, — вздохнул Витченко и полез в полумрак кабины, откуда разило жарой, как от мартена. На ступеньках он крикнул бойцу в глубину кабины: — Булашов, такой-сякой!.. Тащи осциллограф медлительных процессов! Переходные будем проверять. Мухой лети! Да ты не помер там от жары, родной ты мой?..
Волков, не дослушав, полез в кабину управления, где похожий на цыгана старший лейтенант Мазин, весь опутанный "концами", сидел возле автоматизированного прибора пуска. Мазин делал одну из самых важных проверок на приборе пуска и даже не повернул головы в сторону вошедшего командира.
Все остальное из этих трех дней — непрерывная настройка техники, гул аппаратуры и треск дизелей, устранение неисправностей, редкие перерывы на нехитрую скудноватую еду и короткий сон, когда спишь, словно провалившись в черную дыру. И все время — жара, жара и еще раз жара. Особенно в раскаленных кабинах, где температура доходит до запредельных для живого организма значений.

И вот настал решающий в полигонной феерии день — день выполнения стрельбы. Волков еще с утра почувствовал сильное нервное возбуждение. Как моряк перед боем, надел под обмундирование чистую белую рубашку с дорогими запонками. Бреясь и без конца прокручивая в голове детали предстоящего испытания, вполуха слушал обычную утреннюю перебранку ветеранов.
— Что-то я себя неважно чувствую, — пожаловался Чернов.
Витченко сразу оживился.
— В развитии своей болезни русский человек, в отличие от какого-нибудь европейца, который сразу же идет сдавать кучу анализов, проходит три этапа.
— Какие еще три этапа? — вяло поинтересовался Чернов.
— Первый, — продолжал Витченко, — русский думает: поболит-поболит и перестанет, само рассосется. Но не рассасывается, и наступает второй этап — русский жалуется на свою болезнь всем своим друзьям и знакомым. Решительно всем, кроме тех, кому действительно надо жаловаться, — врачей. Друзья и знакомые начинают советовать ему, что делать и какие таблетки принимать. Эти советы радикальным образом приближают третий этап.
— И какой же третий этап? — уже заинтересованно спросил Чернов.
— Последний! — победно объявил Витченко. — Больной дает дуба! А пока, я думаю, Гриня, ты в самом начале второго этапа. И мой совет — иди-ка ты к врачу. Ну, как только вернемся с полигона. Командир, — подошел он к Волкову, — пойдемте чего-нибудь поедим, сегодня гороховый суп с тушенкой. И бросьте все время думать, а то "кондратий" хватит, таких случаев сколько угодно. Не сжигайте вы себя раньше времени, а то на саму стрельбу пороха не хватит.
Волков с трудом выпил кружку чая, затолкал в себя кусок хлеба, намазанного свиным паштетом. Его начинал "бить колотун", от возбуждения всего трясло. Ведь если сегодня промахнешься — с позором снимут с должности. Худая слава, будь ты хоть трижды не виноват в неудаче, долгие годы будет ходить за тобой, как тень: "Это какой Волков? Который стрельбу завалил в восемьдесят втором году?"
"Да что это я, в самом деле, раньше времени сливаю, — встрепенулся Волков и немного успокоился. — Техника отлажена, люди не подведут".
Для облегчения он длинно выругался и дал команду — всё, едем на площадку! Постоим за честь родной Пятой армии ПВО!

И вот началось...
Волков хорошо знал правила полигона. Никто из начальства не скажет командиру дивизиона перед стрельбой — я отменяю твои приказы и решения, они неправильны. Если кто и против, то обозначит свое мнение голосом в присутствии свидетелей. Настаивать никто не будет. В случае успеха про эти предупреждения никто не вспомнит. Но в случае промаха каждый будет выпрыгивать из штанов — мы же ему говорили! Мы его предупреждали! Мы советовали! А он... И первыми будут обвинять "помогавшие" ему генерал-майор Квасов и полковник Пасюк.
Волков окинул взглядом все четыре заряженные ракеты и скомандовал:
— По местам! Всех лишних, всех зрителей — на бугор, пускай оттуда смотрят.
Заняв свое место в кабине управления, он доложил на КП о готовности и впился глазами в оранжевый экран, в район предполагаемого старта ракеты-мишени. Прошло несколько томительных минут. Все молча смотрели на экраны.
Вдруг ожили динамики громкой связи:
— Боевую стрельбу выполняет войсковая часть 22922, командир части полковник Бушуев! — торжественно, как о запуске космического корабля, объявил по громкой связи руководитель стрельбы. — Всем выключить радиопередатчики команд!
Первым стрелял дивизион двадцать пятой зенитной ракетной бригады — полуостров Рыбачий, почти соседи, тоже из Пятой армии.
— Есть старт первой мишени! — доложили Волкову.
— Есть старт второй мишени!
И через некоторое время:
— Наблюдаю старт ракет Рыбачьего!
"Молодцы "рыбачинцы", — подумал Волков, — если ракеты пустили, значит, мишени обнаружили и сопровождают".
— Наблюдаю подрывы!
Если подрывы есть, то уже не меньше четырех баллов Рыбачьему обеспечено. Молодцы, нормально отработали, у них уже все позади.
— Боевую стрельбу выполняет войсковая часть номер..., командир части подполковник Арутюнян! — опять объявили по громкой связи.
— Всё, мы за ними! — Волков схватил микрофон. — Приготовиться!
Все находившиеся в кабинах замерли. Волков, операторы средств разведки, боясь мигнуть, всматривались в экраны, страшась пропустить момент старта "своей" мишени. Но старта всё не было и не было. Что-то не заладилось на точке пуска.
Так прошло почти сорок минут. Волков то и дело охрипшим голосом запрашивал в микрофон:
— Частота? Напряжение? Температура воды и масла? Давление? Уточнить исходные данные!
Сколько еще ждать? Так можно и свихнуться.
Вдруг в животе Волкова подозрительно заурчало. "Вот еще, — с ужасом подумал он, — только поноса мне сейчас не хватало!" Придется бежать за ближайший бархан, а тут мишень и стартует... Такие случаи бывали.
Он представил себе заседание партийной комиссии полка с повесткой дня: "О предательском поведении коммуниста Волкова на полигоне, приведшем к срыву боевой задачи". Не дай бог...
Размеренно гудели дизеля. В жаркой и липкой темноте на лица номеров боевого расчета ложились зеленые и оранжевые отсветы от экранов. И наконец:
— Старт РМ!*** Азимут — девяносто! Дальность — сто восемьдесят пять!
— Старт РМ! — срывающимся голосом объявил Волков станции наведения ракет. И перевел дыхание. "Ну вот, еще девяносто секунд, и все будет ясно — какие мы ракетчики".
— Высота "один", высота "два", высота "три"... — отсчитывал оператор километры, на которые стремительно, вертикально вверх забиралась ракета-мишень.
На отметке "девять километров" Волков скомандовал:
— Включить передатчик! Узкий луч! Поиск!
Однако обнаружить и "схватить" мишень быстро не удалось.
— Высота "пятнадцать", высота "семнадцать"... Мишень в точке перегиба! РМ — на курсе!
— Дальность — сто пятьдесят! — выкрикнул оператор.
— Угол — семь тридцать! Азимут — девяносто один двадцать пять! Угол — семь тридцать пять...
— Дальность — сто сорок пять! Дальность — сто сорок! Дальность — сто тридцать пять!
— Ты смотри, как шпарит! — сказал кто-то. — Не меньше тысячи метров в секунду.
— Дальность — сто! — выкрикнул оператор. — Скорость — девятьсот метров в секунду!
Ракета-мишень, с пугающей скоростью проглатывая километры, стремительно приближалась. Но станцией наведения ракет обнаружить ее никак не удавалось. "Всё, пропускаем... Пропускаем! — Несмотря на шестидесятиградусную температуру в кабине управления, Волкову стало зябко. — Обделались..."
Он вдруг понял, что если сейчас ни на что не решиться, стрельба закончится неудачей для дивизиона и катастрофой для него лично.
— Режим широкий луч! Выставить точку встречи в широком луче! — заорал он. — Высота двадцать три! Азимут... Дальность — семьдесят пять! Сейчас мишень сама в сектор обзора влетит! — Какая-то дьявольская уверенность появилась в нем.
Томительно тянулись секунды ожидания. И наконец — долгожданное:
— Есть цель!
— Пуск! Пуск! — громовым голосом взревел, вскочив со своего места, Волков.
................................................

Меньше всего видят парад его участники — старая истина. Волков на секунду представил, как рванула ракета (предмет в глазах Волкова практически одушевленный) с шестой пусковой установки: с грохотом, отдаленно напоминающим выстрел из очень большой пушки, подняв струями раскаленных газов тучу пыли и песка и разбрызгивая горящие пороховые макаронины стартового двигателя... И с громоподобным рыком — пошла, пошла, пошла — все быстрее и быстрее, навстречу своей неизбежной гибели в смертельных объятиях с мишенью.
Мазин зачарованно уставился на зеленые экраны наведения, из-под обреза которых вынырнула ракетная "пачка" пущенного только что "изделия", тут же схваченная стробами сопровождения.
— Есть захват! — автоматически вскрикнул он и через секунду уже уверенно добавил: — Наведение нормальное!
— Пускай, еще пускай... — возбужденно и нетерпеливо шептал в ухо Волкову начальник площадки майор Орехов, продолжая сжимать и разжимать пальцы на его колене.
— Тремя! — напомнил Волков Мазину и повторил, приходя в себя и вдруг окончательно поверив в удачу, добавил трубным голосом: — Тремя!
— Вторым... пуск! Первым... пуск! — пустил еще две ракеты Мазин. — Наведение нормальное!
Волков оторвался от уже ставшего бесполезным в дальнейшей работе экрана ВИКО и вгляделся в зеленые экраны наведения Мазина. Отчетливо были видны три ракеты "пачки", выписывающие одна за одной одинаковые плавные кривые, именуемые в мудреной теории наведения динамической траекторией. Первая ракета стремительно сближалась с мишенью. Не намного отставали от нее и две другие. "Отлично! — успел подумать Волков, — старт нормальный, сошли с пусковых все три, летят гуси-лебеди пока красиво, наведение нормальное, пока все здорово!"
— До встречи — двадцать пять секунд! — почти празднично объявил Мазин. Со скоростью полтора километра в секунду с мишенью сближалась почти четверть тонны тринитротолуола с гексогеном, с десятками тысяч заранее нарезанных и любовно нафасованных на далеком уральском заводе осколков.
"Первая — стукни эту мишень вдребезги!" — как в бильярде заказал удар Волков и ни на миг не сомневался — так и будет. Он почему-то внезапно поверил, что все желания, которые он сейчас и именно сейчас, в эти двадцать секунд загадает, обязательно сбудутся.
На переключенных Мазиным на укрупненный масштаб экранах индикаторов наведения Волков увидел, как брызнули отражения от осколков и сразу на месте ранее четкого контрастного сигнала от ракеты-мишени вспухло размытое пятно.
"Есть! — мысленно выкрикнул Волков и снова заказал желание: — Вторая и третья — сработать по обломкам!"
— Вторая... подрыв! Третья... подрыв! — победно, ликующе пел Мазин.
Отраженный сигнал от облака осколков мишени начал дробиться на части и резко терять скорость.
Операторы ручного сопровождения доложили о срыве автосопровождения.
— Сопровождать обломки в ручном до земли! — приказал Волков. Торжествуя, он доложил на КП: — "Балхаш-23", цель уничтожил, расход три! Азимут 95, дальность 28!
В кабине нарастал радостный шум.
— Но-но! — предостерег Волков, — не расслабляться пока! Армия еще стрельбу не закончила. Беломорск сейчас стрелять будет.
Тренькнул полевой телефон, стоявший на полу в ногах у Волкова. Он плотно прижал трубку к уху.
— Молодец, Волков! — раздался далекий голос генерала Давыдова. — Поздравляю. Но не расслабляйся, сейчас наш Беломорск будет стрелять. Подстрахуешь их, одна ракета у тебя еще осталась.
Волков уже понял, что придется выполнять стрельбу и за Беломорск. Так оно и случилось. Беломорский дивизион замешкался с обнаружением мишени, мишень "уходила", и ее перераспределили дивизиону Волкова. С чужой мишенью проблем не было, ее "взяли" практически со стартового стола. Последнюю, четвертую ракету пустили точно по рекомендованной дальности, и все прошло, как по учебнику.

ИЗ ДОНЕСЕНИЙ, ОТЧЕТОВ, РАПОРТОВ
4 зрдн 545 зрп**** Капитан Волков И. В.

Учебная стрельба
Поставлена задача при централизованном управлении и самостоятельных боевых действиях по 16 целям в составе 19 самолетов. Пропущено две цели (два самолета). Обстреляно с неполным использованием огневых возможностей — 4 (3 с превышением работного времени, одна обстреляна повторно).
С учетом 1 категории сложности удара воздушного противника оценка за выполнение учебных стрельб — 5,0.

Боевая стрельба
Выполнял боевую стрельбу по ракете-мишени типа РМ-307А (высотная программа, точка запуска "С-2") с площадки "Балхаш-23" очередью трех ракет 30Г. Получено три подрыва. Мишень физически уничтожена.
Обломки мишени сопровождали до падения.
Время падения 11 часов 12 минут 23 секунды, азимут 89 градусов, дальность 24 км.
Оценка за боевую стрельбу — 4,8 (снижена на 0,2 балла за неполное использование огневых возможностей — превышение работного времени).

Солнце, казалось, навсегда зависшее в зените, словно спохватившись, стремительно пошло на закат. Но жара даже усилилась. В безлюдной и безмолвной в этот час степи то тут, то там при полном безветрии отвесно вверх поднимались хвосты черного дыма. Догорали рухнувшие на землю обломки мишеней и осколки ракет, а вместе с ними занялась огнем и высушенная зноем до состояния гербария неяркая растительность прибалхашской полупустыни.
— Зенитная ракетная битва окончена! — высморкавшись в грязный платок, с чувством продекламировал Витченко. — Праздник огня и стали завершен. Нет, здорово мы в этот раз! И за себя — отлично, и за того парня — опять в десятку! Чувствуешь себя человеком, деньги не даром получаем. Ну а теперь выпить и закусить сам бог велел.
Стол накрыли за невысоким барханом. В центре импровизированной скатерти-самобранки стояла даже бутылка шампанского! Кроме надоевших мясных и рыбных консервов, вываленных в металлические миски, было много зелени. На самом почетном месте возвышался здоровенный котел с пловом, а рядом, на кирпичах, стоял другой, не менее вместительный, с гудением обдуваемый огненной струей из паяльной лампы, которую периодически ожесточенно раскочегаривал прапорщик Миколюк.
— Первое! — с гордостью произнес замполит Черепанов, устроивший все это великолепие, пока ракетчики "воевали".
— "Мыкола, ты знаешь, як проклятые москали называют наш борщ? — пробуя ложкой из котла, сказал Витченко. — Пе-е-ервое!" — "Та ты шо? Поубывав бы!"
— А мясо где взяли? — потрясенный, спросил Волков.
— Утром привезли из Новоземельского полка. Они втихую пару сайгаков завалили и нам килограммов шесть отстегнули, а Алишер плов сварил. — Черепанов кивнул в сторону сержанта-узбека со стартовой батареи. Узбек потупился от смущения и гордости одновременно.
Быстро разлили водку по стаканам.
Пьянка, или, выражаясь суровым языком партийных собраний, — злоупотребление спиртными напитками в обстановке звериной тоски затерянных в лесах, болотах и песках зенитных ракетных дивизионов представляет собой не просто процесс поглощения водки (спирта, реже вина). Это неотъемлемая часть жизни и общения. Ведь как проводит свободное время зенитный ракетный офицер? В театр не ходит, в кино тоже, о вернисажах и концертах не приходится и говорить. Охота, рыбалка и телевизор. Но не все охотники и рыбаки, и многие дивизионы находятся за пределами уверенного приема телепрограмм.
Остается только одно общедоступное развлечение — баня и выпивка: попарился, помылся и выпил. А выпил — и пообщался. Обсудили новости, перемыли кости начальству. Это одновременно и подведение итогов, и обмен опытом, а начиная с определенного стакана — и материал для обсуждения "злоупотребивших" на партийном собрании.
Проснувшись на следующий день застегнутым на все ремни и в сапогах, точнее, один сапог был полностью надет, второй наполовину снят, Волков быстро глянул на часы. В палатке стояла парилочная жара. Пахло перегаром и какими-то гнусными подпорченными консервами. В углу тихо посапывал на койке Черепанов, рядом с ним мощно храпели два капитана. От их храпа Волков и проснулся. Пора было собирать шмотки и отправляться на аэродром.
В палатку вошел дневальный и доложил, что вчера вечером приезжал какой-то подполковник из политотдела армии, хотел передать личному составу поздравления члена Военного совета, но все уже спали, и он уехал. "Ну и хрен с ним, — подумал Волков с той особой дерзостью бывалого бойца, который только что вышел из боя. — Вас много таких, политработников, но ракеты-то сбивать умею я, капитан Волков..."
— Подъем! — натягивая на ногу недостающий сапог, стал он будить свое войско. — Баллы за стрельбу и без нас в штабе посчитают. А нам пора в аэропорт Камбала. Если повезет, завтра уже будем дома.

Однако надеждам на быстрый отлет в родные края не суждено было сбыться. Просто не было самолета.
— Как в этот крематорий со своими дровами доставить, так мигом все нашлось, и самолет, и машины... А как обратно — ни того, ни другого! — возмущался народ. — Сколько нам тут сидеть?
Продукты и курево закончились еще в первый день ожидания самолета. И тут здорово помогли два капитана — ветераны зенитного ракетного движения. Витченко и Чернов выходили на трассу, ведущую на полигон, по которой день и ночь пылили машины, отвозившие на "площадки" очередные партии "пушечного мяса", и становились с протянутой рукой возле обочины. За двадцать лет службы знакомых у них в войсках накопилось достаточно, и одна из десяти машин останавливалась обязательно. После радостных воплей и объятий с машины сбрасывали ящик тушенки или коробку с макаронами.
Наконец, на четвертый день ожидания на краю взлетной полосы дивизион Волкова подобрал какой-то заблудившийся "Ил-76", шедший из Андижана на Североморск-1.
Перевернулись еще несколько страничек календаря. А поскольку никому не дано знать правды о своем времени, так, может быть, это были еще и не самые плохие страницы нашей жизни?

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Указом Президиума Верховного Совета СССР член Военного совета — начальник политического отдела 5-й отдельной армии противовоздушной обороны генерал-майор Квасов Николай Антонович за успешное освоение новой боевой техники и успешное руководство подчиненными при выполнении задач оперативной и боевой подготовки награжден орденом Красной Звезды.

Из приказа командующего 5-й отдельной армией
противовоздушной обороны от 29.6.82 г. № 229:
О поощрении генералов и офицеров управления 5-й отдельной армии ПВО за успехи в оперативной и боевой подготовке
наградить:
за большой личный вклад в подготовку боевых расчетов зенитных ракетных войск к боевым стрельбам на государственном полигоне:
.................................................
полковника Пасюка Николая Игнатовича, заместителя начальника управления зенитных ракетных войск 5 ОА ПВО — радиоприемником "Океан-209".

Выписка из приказа командира 29-го корпуса ПВО от 12.7.82 г. № 325:
командира 4 зрдн 545 зрп капитана Волкова И. В. за злоупотребление спиртными напитками на государственном полигоне и нетактичное поведение со старшими начальниками предупредить о неполном служебном соответствии.

_________________________________

* ОБАТО— отдельный батальон аэродромно-технического обслуживания.
** РУД— рычаги управления двигателями.
*** РМ— ракета-мишень.
**** Зрдн— зенитный ракетный дивизион; зрп— зенитный ракетный полк.


Версия для печати