EЛЕНА НЕВЗГЛЯДОВА

"ЧТО-ТО ВАЖНОЕ НАЧАТЬ"*

* * *

Говорить хотелось бы только о "самом главном",
Только "самое главное" — слишком абстрактно, чтобы
Хоть немножечко быть веселым или забавным.
И к тому же требует слишком высокой пробы.

Свысока — равнодушно к твоей на него обиде.
Ведь вполне добросовестны поиски, и упорны!..
Кто-то мне говорил, что и золото в чистом виде —
Вроде желтого пластилина: не держит формы.

И поэтому бог с ним!.. Прекрасно, что мы болтаем,
И что ветер слоняется без толку по газонам,
И при этом наполнен шумом, собачьим лаем,
Детским криком... со светофора машин разгоном...

И не то чтобы счастлив. И было бы однобоко
Восторгаться... Всё мелочи, мусор, излишки фона...
И не зря вспоминаешь любимую строчку Блока:
"Жизнь пуста, безумна и — (мало того!) — бездонна".

Только самое главное — в том, что на этом фоне,
Сплошь изученном, стертом, — как раз и мелькнет украдкой
(Уж его и не ждешь) — это "самое...", то, чего не
Рассказать... — улыбкой? Насмешкою? Вспышкой краткой!

В этом стихотворении удачно сошлось все, что характерно для Дениса Датешидзе и характерно вообще для поэта. Современного поэта. Во-первых, автор знает, что только разговор о "самом главном" и нужен настоящей лирике. Во-вторых, он понимает трудности такого разговора, который, по требованию современности, должен "хоть немножечко быть веселым или забавным", должен хоть на шаг отстоять от глобальных проблем в сторону юмора. В-третьих, для определения жизни он находит, с точностью иглотерапевта, совершенную, сказанную, кажется, на все времена "любимую строчку Блока" — что более общего можно сказать о жизни? — и произносит ее, снабдив репликой в два слова, собственным голосом. В-четвертых, не ограничивается выкроенной — пусть из самой Поэзии — мыслью, а подбивает ее подкладочной тканью реальной повседневной жизни, ценя ее "мелочи, мусор, излишки фона". В-пятых... Есть еще и в-шестых, но прервусь, чтобы вернуться к началу.
Потому что дело не только в том, что Датешидзе раскрыл некий лирический секрет; дело в том, что его лирический герой на самом деле озабочен самым главным — он стремится найти опору, смысл, цель, оправдание жизни, "что-то новое начать" — об этом говорят все 12 стихотворений подборки, опубликованной в "Звезде". Речь идет не о поисках "дороги в жизни" или, еще утилитарней, "места под солнцем". Он ищет душевного равновесия, благодати, как говорят религиозные люди ("Мне тошно!.. Стыдно быть бессильным..."); он завидует прочности и прикрепленности растений ("Они шумят, живут! Они растут. / А я не знаю, чем я занят тут..."); боится остаться вне "развития-прогресса" ("— А если я мертвею? Костенею?! / — Мертвей — решительней!.. "Играй, Адель!"); глядя на превращения тучки небесной, легко и безответственно меняющей форму ("формам нет числа"), примеривает к себе разнообразные возможности, а наблюдая за птицей, видит, что она свободна... от возможностей, "не терзаясь / Подозреньем, что с нею могло б случиться / Что-то большее..."
Можно проследовать дальше до конца подборки, пролистать с этой целью книгу "Мерцание" и первую книгу "В поисках настоящего" — в каждом стихотворении доминирует эта общая тема: стихи пропитаны чувством сожаления по поводу душевной неприкаянности и ожиданием достойного события, которому соответствовали бы ощущаемые автором силы. При этом стихи разные! Не монотонное чувство их окрашивает, а заходящая с разных сторон одна и та же правдивая мысль. Как жить, чтобы присутствовать в этом мире "на полную катушку"? Просто "быть"? (вопрос с оттенком недоумения). Куда "тянуться"? Как преодолеть стену между полноводной жизнью и мелкотравчатой повседневностью? Эти вопросы Датешидзе не выпускает из виду и предъявляет каждому моменту, каждой ситуации, улице, тупику, скверику со старушками, погоде, природе, городскому шуму, собачьему лаю, молчаливой пчеле, гудкам уходящих поездов, "облакам, облакам...".
Способность не забывать о главном и задавать бесполезные вечные вопросы при всех обстоятельствах — может быть, самая естественная способность поэта. Но — странная для поэта бесчувственность, вечная душевная если не мерзлота, то, во всяком случае, прохлада! Отчего-то ему

Не бывает "хорошо" и "плохо".
Лучше или хуже — вот и вся
Глупая механика.

И хотел бы включиться в жизнь, глотнуть ее воздух всеми легкими, да не получается. Лирический герой Датешидзе, как в фильмах Антониони ("Затмение", "Блоу-ап"), пытается снести невидимую перегородку, стоящую между действительной жизнью и собственным герметичным существованием. В литературе это состояние души "постороннего" (вспомним Камю) описано неоднократно. И не случайно — в прозе. Поэт не может длительно пребывать в этом состоянии заторможенности чувств. Душевное онемение оказывается для него горше самых горьких переживаний. "О господи, дай жгучего страданья, И мертвенность души моей развей", — просил Тютчев в один из самых тяжелых, мы знаем, моментов жизни.
Кстати говоря, упомянутые фильмы Антониони потому так и нравятся и производят сильное впечатление, что независимо от проблемы, терзающей героев, фоном, на котором разворачивается их личная драма, служит самая реальная, горячая и леденящая, действительность. Поэту внести ее в стихи, минуя собственное восприятие, не удастся. Вот он всматривается в узор на ковре — "зренье связалось с узором", "потерялся и стал не-собою". В другом стихотворении находим: "Я думал так: нам очень хорошо / Бывает быть, когда нас как бы нет". Или вот еще: "Равновесие. И пусть я / Буду кем-то. — Не собой"; и еще: "...Когда бы сам я был собой, — / Наверно, веселей / Мне было б рядом с этой всей / Огромной немотой..."; и еще: "Все люди сделались чужими, / Да я и сам себе чужой...".
Неожиданные, но какие-то бесплотные мысли-водоросли поджидают в этом промежуточном, плавучем состоянии невесомости чувств. И нельзя не заметить, что эта докучная невесомость принуждает всматриваться и вслушиваться в окружающее, ища объяснений, особенно пристально.

Легкий, свежий и нежный... — таким словам
Тесно будет в одном ряду. —
Словно соприкоснувшимся островам, —
Надо это иметь в виду.
— Нет, не ветер, не вечер, — а где-то там...
В прошлом? В будущем? — не найду.
— Там, куда не пробраться: затор, завал.
Почему же я так согрет
Их соединеньем? — Я их не звал...
Пожелание ли? Совет?
Или кто-то загадку мне загадал?..
Хорошо, что ответа нет.

...Только, знаешь? — Сделать бы долгий вздох
И потом — не боясь прослыть
"Легким, свежим и нежным" (как слог мой плох!) —
Словно между двух скал проплыть... —
Проскочить... кого-то застать врасплох.
Непонятно? — Не может быть!

Понятно, очень даже понятно! Но трудно пересказать это стихотворение — вернейший признак присутствия поэзии, по Мандельштаму. Мысли-образы разорваны, как льдины в пору ледохода, и скользят неуловимо. Куда — неизвестно, "где-то там", какая-то загадка, связанная с тонким ощущением слова, "хорошо, что ответа нет". Сами слова — легкий, свежий и нежный — отсылают к чудесным, заманчивым "денотатам", как сказал бы лингвист, но так замучены частым и не лучшим употреблением, что, выставив их в один ряд, автор вздыхает: "Как слог мой плох!" Слог, кстати говоря, удивительно хорош! Взять хоть одни знаки препинания. Эти тире, многоточия, знаки вопроса! Тире в начале строки говорит о диалогической речи. Неясно, кто с кем разговаривает, но это и неважно. О том же говорят и вопросы. Они к кому-то обращены, они не риторические ("...Только, знаешь?"). Однако было бы ошибочно представлять здесь реального собеседника. Держу пари, что автор никого конкретного не имел в виду. Это тот самый провиденциальный Собеседник, к которому вечно обращается поэт, но тут ему придан вид человека, он как бы замаскирован под человека этими тире и вопросительными знаками, как если бы на сцене в затемненном углу поблескивали очки и, скажем, ботинки, давая понять, что там кто-то есть. Всё вместе — расплывчатость образов и достоверность ощущений, детское их простодушие и ясность — создает обаяние этим прелестным стихам. Они виртуозны в самом лучшем смысле слова.
Мне вспомнился негр, почтовый служащий в Бостоне, который выдавал и принимал корреспонденцию, — однообразная, скучная работа в течение восьмичасового рабочего дня. В двух метрах от почтовой стойки, за которой он стоял, находился стеллаж с полками, на нем лежали конверты, негр их доставал оттуда или, наоборот, туда складывал. Спроси его, интересная ли у него работа, — он бы удивился. Но на этом крошечном пространстве он умудрялся так пластично, так музыкально двигаться, улыбаться, поворачиваться, пританцовывая всеми мышцами и суставами... это была наглядная иллюстрация мандельштамовского "сердце пирует". Возможно, звучала какая-то музыка, но может быть и нет, просто его послушное тело излучало радость. Точно так же в стихах Датешидзе, удивленных и рассудительных, ведет себя, если позволено так выразиться, пластичное тело стиха. Оно лучится эмоциональными оттенками, о которых сам поэт как будто и не догадывается.
...Вернемся к последней строфе того стихотворения, с которого начался разговор, к тому месту, на котором мы прервались. В-пятых, — я сказала, — в-пятых, — продолжим, — Датешидзе владеет стихотворной речью с необычной для молодого поэта свободой. Разговорные интонации вплетаются в стихи с грацией — легкой, свежей и нежной. Обратим внимание на скобки в предпоследней строке первого стихотворения: "(уж его и не ждешь)", на эллипсис: "это "самое..." — пропущено "главное", потому что о нем, читатель помнит, идет речь. Анжамбман "чего не..." создает игровой момент, заставляющий ощутить в этой разговорной речи момент искусства: стихотворные правила, — показывает анжамбман, — соблюдены. Заканчиваются стихи резкой сменой вопроса и восклицательного ответа. Все эти нюансы и придают стихам "легкое дыханье".
В этой связи рассмотрим три строфы еще одного, пятистрофного, стихотворения из опубликованной в "Звезде" подборки. Речь в нем идет о спиленных тополях ("обрезаны под пень, острижены под ноль"):

И вот уже — смотри — как заново из почвы,
Горячие ростки с кудрявой бахромой
Из складчатой коры — вторичны и побочны —
Торчат то здесь, то там. И хороши собой,

И место есть для них... И не расслышать в прошлом —
В беспамятстве густом, в движении теней —
Тяжело-пышный шум... Вот этот тополь, — что ж нам
Сказать о нем?.. Он стал... "слабей" или "сильней"?..

"Всё тот же"?.. "Не совсем"?.. Упрямее, покорней —
Тянись куда-нибудь... Останется — куда...
А если слишком горд, отказывайся в корне!
Замолкни от тоски, засохни от стыда...

Новые побеги и ростки, о которых здесь говорится, чудесно топорщатся в согласных — "ч" (горячие, складчатой, вторичны, побочны, торчат) и "р" (горячие, ростки, бахромой, поры, вторичны, торчат, хороши), прорастают в суффиксах ("ич" и "оч"), а мысль поэта с помощью четырех подряд идущих вопросов пересекает пустое пространство, где уже нет деревьев, и в шуме воображаемой листвы и движении теней настигает свою вечную, тревожную тему. Этот ряд вопросов, как гряда тополей, говорит не столько уму, сколько сердцу: для решения "самого главного" — не случайно, конечно, — не найдено нужных слов, не сформулирован вопрос ("что ж нам / Сказать о нем?"); дальнейшие три вопроса — тоже лишь поиски смысла, но они так упорны, "упрямы", так настойчиво "тянутся", как будто презирают утеснительные условия стиховой формы — первый вопрос начинается в конце строфы, в 4-й строке, где стиховая форма требует интонационной завершенности, коды. Воспитанный читательский слух не может не обрадоваться, наткнувшись на продолжение фразовой интонации там, где ее уже не ждешь: она бы должна уступить место ритмической монотонии, но не уступает.
В предпоследней строфе в словосочетании "в корне" отсутствует зрительный образ корня дерева — это устойчивое словосочетание, утратившее былую предметность, но внутренняя форма слова оживлена связью с картиной срубленных тополей, и эта подспудная связь куда важнее — живее внешнего описания. А во второй строфе, оставленной нами за кадром, сказано: "Их было бы теперь и не причислить к "старым", / Когда б не толщина стволов, точней — столбов..." Всего-то и надо — сказать, что пни — толстые. Но для этого привлечено сослагательное наклонение, которое соединяет прошлое с настоящим, воображаемое с действительным, желаемое с невозможным...
Мы видим, как грамматика и фонетика в поте лица работают на легкость игровой стихотворной речи, на стиховой смысл. И рифма, часть фонетики. Нельзя не обратить внимания на точную и "богатую" — стиховедческий термин — рифму Датешидзе. Он рифмует, как правило, разные части речи: кленам-прикрепленным, надо-утрата, одинаков-злаков, буддистом-чистом, с нею-костенею, устало-добежала и т.д.
Интересно, что временами сама стихотворная речь заставляет автора менять интонацию — при стойкой приверженности своей единственной теме:

Где мы утонем, не скажет никто, но —
Как хорошо, что живешь монотонно!..
Все — заколдованы... Чем-то таким!..

В этих "морских" стихах говорится все о том же, о бесцельности пути (море — пустое, промелькнувшие острова — остались невидимы, волны — одинаково темны), но стихотворная речь, перекликающаяся с "Пироскафом" Баратынского, дает понять, что цель есть, что она притягательна, а значит, осмысленна. То же самое происходит в стихах с кузминской интонацией:

Сердце вряд ли во что-то верит,
Только бьется — быстрей, быстрей...

Это намек на прелестные прерывистые строки Кузмина о сердце-плотнике, строящем терем жизни, благодаря которому учащение сердечного ритма у Датешидзе наполняется, вопреки словам, надеждой и верой.
Такой же эффект замечаем при "взятой на вооруженье" кушнеровской интонации:

Под мохнатым одеялом
Тело радуется сну,
Мозг в своем мерцанье вялом
Мысль не ловит ни одну.
Жизнь и смерть, и остальное,
Вместе, вовсе не в борьбе, —
Наклоняясь над тобою,
Гладят волосы тебе.

И хотя мозг, как сказано, "в мерцанье вялом", а в следующей строфе фигурирует символическая "лодочка пустая Без руля", — детская радость, смешанная с юмором, рвется из этих строк и говорит сама собой.
Есть еще одна линия у Датешидзе, в противовес кузминской и кушнеровской (не баратынской, которой у Датешидзе нет) — идущая от Ходасевича. Она тоже очень важна, и в ней есть примеры значительных удач: "Сидит человечек карманный / В нагрудном кармане моем..."; "В школе кончились уроки..."; "Вот так, представь себе, живу..." и многие, многие другие. Она — самая сильная и самая самостоятельная у Датешидзе. Благодаря ей и сложилась новая поэтическая тема — тема проверки миропорядка на осмысленность, скажем так. Несмотря на это, именно она внушает некоторые опасения. В отличие от Ходасевича, который, особенно в "Европейской ночи", с головой окунается в ночной мрак, обнаруживая все новые его оттенки, молодой поэт томим оттенками отсутствующего цвета. Иногда, кое-где, листая "Мерцание", думаешь: стоит ли писать стихи о том, что в результате аварии на подстанции погас свет, лифт не работает, сосед пешком волочит мешок с картошкой наверх, нельзя ни читать, ни писать, но можно устроить вечер при свечах и думать, и говорить "о чем угодно"? Конечно, можно и об этом написать, но надо ведь считаться со стихом, который норовит выразить какое-то чувство, не только мысль. А его нет. Без него мерцает смысл, сама жизнь мерцает, как лампочка, в которой слабеет накал.
Есть такая потребность души — почувствовать острие жизни, и именно ее обслуживает стихотворная речь. Пусть восторгаться не из-за чего ("было бы однобоко"), а жаловаться прискучило, но и Баратынский, и Бродский, так грандиозно жаловавшиеся, умели так же проникновенно восхищаться. Не правда ли, не случайно строка "Только с горем я чувствую солидарность" рифмуется со строкой "из него раздаваться будет лишь благодарность"? Мне кажется, душа поэта так устроена. Его маятник обладает большей амплитудой. И если читатель оценит неожиданность новой поэтической темы в стихах Датешидзе, оценит свободу выражения, то все-таки это будет либо профессиональный поэт, естественным образом озабоченный этими вещами, либо читатель с аналогичными душевными проблемами, но зато не имеющий постоянной насущной потребности в поэзии. (При всем уважении к Ходасевичу, я понимаю, что имеют в виду, когда говорят, что он — любимый поэт тех, кто не любит поэзии.) Конечно, свежо и оригинально звучит:

Страсти влюбленных — их вздохи и страхи,
Ахи — в программе продления рода —
Функциональны, — как у росомахи,
Выдры, бобра, утконоса, удода.

Или такое признание: "наверно, это счастье — / Подтянуться раз пятнадцать без / Напряжения..." Но когда лирический герой признается, что "нету чувств настоящих", "нет силы... "звоном щита" / Приветствовать" и — ("мало того!") — восклицает: "Скучно любить! Скучно быть человеком!" — не кажется ли, что Блок, со стены глядящий на тридцатилетнего стихотворца и отмечающий, конечно, и пиррихии, и экзотическую лексику, — с сожалением может отвернуться?

Знаешь? — Между самыми дальними звездами
И тем, как в чашке от лампочки свет блестит,
Разницы нет.

Есть, на самом деле, есть разница. Я не имею в виду физические явления — блики света на чашке и сгустки пылающей материи, населяющей вселенную. Но есть две тайны, как сказано: звездный мир над нами и нравственный закон внутри нас. Осмысленный человеческий взгляд невольно прилагает свое знание к видимому предмету. В данном случае прием остранения, уравнивающий человеческий взгляд со взглядом животного, — как испорченный прибор, дает ложные показания. Он искажает действительность в сторону той особенности (ущербности) лирического героя, которая позволяет ему не радоваться и печалиться — лишь спокойно и рассудочно удивляться.
И вот, в-шестых. Будет ли Датешидзе настоящим, большим поэтом? Ум говорит: если сможет "что-то важное начать", сказать что-то важное. А чувство подсказывает: будет! Уже начато, надо только продолжить. И партнерские отношения фразы со стихом, виртуозный и темпераментный танец ритма и синтаксиса, который мы видим в стихах Датешидзе, со своей стороны подтверждают глубинные связи мастерства с искусством. С самой Поэзией. И внушают большие надежды.