Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2001, 11

Стихи



10 МАЯ
                  В. Ладогину

Снова листья подходят к балкону,
И на солнышке нежится кот,
И на встречу со мной благосклонно
Плодоносная туча плывет.

Я дожил, ты дожил, мы дожили...
Как потворствовал нам Зодиак!
Я об этом скажу и в могиле,
Но, боюсь, не запомнить никак.


* * *

Памяти Ю. Ц.

Искрошился наш мрамор,
Хронос век прокусил.
За окошком промямлил
Нашу повесть буксир.

К палисандру паркета
Подползает чума,
Но подумать про это
Не хватает ума.

Подымайся средь ночи
И садись в автобус,
И скажи ему в очи:
"Я тебя не боюсь".

Через тьму Ленинграда,
Через черный вокзал,
Где твоя колоннада
Кажет ломкий оскал.

Через страшные толпы
На проспектах Москвы,
Через парки и доты,
Рвы, каналы, мосты.

У предела планеты
Безнадежно руля,
До пустынь кабинета
В коридоре Кремля.


* * *

В тот давний день мелькал неверный свет,
отброшенный пустой волной залива,
и оба вы, которых больше нет,
на палубу глядели сиротливо.

Мы возвращались в город катерком
и никуда, по сути, не спешили,
и было нам поговорить о ком
и - чем, пока еще вы жили.

Но вы молчали, словно угадав
свою необъяснимую заминку,
и этот летний день, что кенотаф,
остался с вами навсегда в обнимку.

На набережной тлели фонари,
и вот тогда я понял безответно…
"Ну, что же ты, давай, заговори!" -
я сам себя подталкивал. Но тщетно.


* * *

Где вермахт пересилил Мажино,
толпятся огороды Евролиги.
Что было, то прошло давным-давно,
и только мы - советские расстриги
глядим в окно. Антверпен и Брюссель
того гляди появятся к обеду.
Но мы не унываем, и отсель
когда-нибудь грозить мы будем шведу.


* * *

Над всей Голландией безоблачное небо,
и рыбки плавают в искусственном саду,
и бабочки ныряют в высоту,
но кайфа нету.

Велосипедное звенит, гуляет море,
оранжевый кидается футбол,
но это все-таки совсем чужой глагол -
Урания не пара Терпсихоре.

И, глядя на расплавленный кристалл
цветного льда в оттаявшем стакане,
я понимаю все это заране:
как мало жить и как я не устал.


ЭСПЕРАНТО

Ничего нет на свете лучше
чая "пиквик" с лимоном и бисквитом
на веранде старого отеля.
Девяти столиц мелькают лица,
приветлива важная прислуга,
вот в одном углу титулованная бродяжка
гладит ласкового пекинеза.
А в другом заезжий Мистер Твистер
важным рыком выкликает "боя".
И невнятно пахнут чемоданы
аллигатора приторной кожей.
Потихоньку музыка играет,
то ли Моцарта, то ли Брамса.
Вот и я сижу здесь долго-долго,
жду открытия ночного клуба.
Впрочем, что мне делать там, не знаю.
Выбираю я такое кресло,
чтобы видеть вертящиеся двери.
Может быть, судьба пошлет удачу,
и войдет тот человек, который
обещал, что он меня не бросит.
Попугай (он собственность швейцара)
закричит, он знает эсперанто:
"Наконец-то, наконец-то, наконец-то!"
Я переведу его на русский
и скажу: "Да, птица, наконец-то!"


* * *

Я полюбил НКВД
любовью поздней и взаимной,
теперь мы с ним наедине
в какой-нибудь прогулке зимней.

Я на Лубянку выхожу
и вижу темную громаду.
Здесь к неземному этажу
свободно подниматься взгляду.

Вот этот темный кабинет,
где обитают пять наркомов,
и здесь они, и как бы - нет -
среди убитых миллионов.

От Кампанеллы до Христа
Утопия ждала Мессию,
чтобы допрос читать с листа
и веки запечатать Вию.

Зачем Дантон и Пугачев
и теорема Пифагора
сошлись под этот тяжкий кров?
Для вопля или разговора?

Неужто римлянин и скиф,
апостол Павел и Аттила
творили бесконечный миф,
чтоб их наганом били в рыло?

И вот одна лишь темнота,
пустой морозный крематорий,
и всем погубленным - тщета,
сгубившим душу - суд нескорый.

И потому они молчат
и бронзовеют год от года,
лишь тяжко дышат в аппарат
Ежов, Дзержинский и Ягода.

А я? Мне поместиться где?
В каком окне, в каком подвале?
Я полюбил НКВД
за вечный мрак его печали.

Под новогодний холодок
ступаю я в тени Лубянки,
как вурдалак и полубог,
зародыш, позабытый в банке.

Версия для печати