Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 2001, 11

Стихи



*  *  *

Чем бы сбить размеренность с трезвых ямбов,
чем еще пошарить хоть раз в душе,
чтоб поверх чужих, подневольных штампов
проступило в строчках ее клише,

чтоб настырный дольник, как полумера,
не тянул помалу назад, ко дну?
Может быть, гекзаметром? Но Гомера
я едва ли к месту здесь помяну.

Потому что, глядя в слепые очи
стихотворца, видишь недобрый лик:
Это он - тот царь, что не мог короче,
тот, кто крутит фабулы маховик;

тот воитель, в чьем послужном реестре
есть такие вещи, что - "Поделом!" -
говоришь, сочувствуя Клитемнестре
и в Эгисте видя борца со злом.

Например, скандал на прибрежном желтом
на песке, учиненный на страх другим;
или взять Авлиду - на что пошел там
этот царь, чтобы парусу стать тугим!

Нет, не зря он не был любим богами - 
за усердье в службе, за все труды
наградившими щедро его рогами
и убившими дома, в момент еды.

Мы с тобой живем во сто крат скромнее,
на войне я не был который год.
Но нет-нет, под маскою Гименея
вдруг возьмет да и явит свой лик Эрот.

И, быть может, выгода всех отсрочек - 
не дрожать, что выдадут по рогам.
Ведь у нас, ты слышишь, не будет дочек,
чтобы в жертву их приносить богам.


* * *

Ну ладно, Джеймс: пускай я - мистер Блум,
но все ж в обличье Стивена Дедала.
В моей башке процент высоких дум
еще велик, хоть толку с них и мало;
хоть весь он в том, что, как сдается мне,
не весь я смертью вылюблен и куплен,
когда в авто, а то и на бревне
плыву в ночи сквозь свой балтийский Дублин,
когда вода на ощупь - как шагрень,
и путь к родным кривей, чем эти строки,
и волны, промелькнувшие за день,
сливаются в немыслимом потоке
сознания - и бонзы в "шевроле",
и шваль с Грин-стрит, и добрые феаки,
и ночь - с мечтой заснуть на корабле,
чтоб вдруг очнуться дома, на Итаке.


* * *

Относительно вскапывания земли
(потому что надо хотя бы в скобках
про нее сказать): когда я вдали
от нее, мне ближе тайга на сопках
приамурских, кирхи на берегах
Эльбы с Майном, может быть, Мекка, Ницца;
даже нынче, когда она в двух шагах,
я ищу лишь повода уклониться.
Но когда все поводы сочтены
непочтенными, протыкаешь корку
эрогенной, чувственной целины,
позабыв поднять глаза на галерку.
Чем еще и клясться в любви (к стране
или женщине - даже неважно: кроток,
то есть счастлив ты с той и с другой), как не
этой влажной сухостью глинистых соток,
что еще и делать, как не копать
этот пласт под сенью березы хмурой,
чтоб плацдарм свой ширить за пядью пядь,
чтоб засеять твердь сортовой культурой,
чтобы знать, чту впредь удобрять золой - 
или пусть навозом, дав бой капризу, - 
чтоб извлечь на свет плодородный слой,
сжатый сверху дерном и глиной снизу.


* * *

    Памяти П. С.

И я, костя себя за мягкотелость,
сказал: "До встречи". Он был не дурак
и тихо канул... Мне бы не хотелось
дать и теперь уйти ему вот так - 

на это раз из памяти - с позором,
в ее графах не стертым, - а точней,
в ней намертво засев немым укором,
чтоб портить кровь мне и на склоне дней.

В последний раз он дал мне вдруг 
                                     зачем-то
свои стихи - велела, видно, мать.
Не знали мы: ему к тому моменту
на все на свете было наплевать,

и не могли помочь ему за строчку,
за штрих, за ход чужие похвалы.
Он болен был. Весь мир сходился в точку,
сидящую на кончике иглы.

В какой, поди, разврат его бросало
и сколько раз! Да я и с одного
всю жизнь бы запасал для пьедестала
шедевры... Он не создал ничего,

по-моему. В холстах его ни чувства
нет, ни фигур, ни, уж подавно, лиц.
То было постпартийное искусство:
подпольный бунт с оглядкою на шприц.

Я не скорблю, тем более безмерно,
о нем, увы. И не могу сказать,
за что любил его. За то, наверно,
что жил он так, как надо бы писать,

за то, что тронул он меня когда-то,
сказав, что начал счет своих потерь,
с подругой часть души отправив 
                                      в Штаты,
хоть вряд ли этим тронул бы теперь.

О чем скорбеть? Какая, к черту, мука?
Помянем, впишем галочку в пробел.
Салат к вину нарежем. Но без лука!
Ведь ты же помнишь: лука он не ел.


* * *

Хочешь в Англию - можно поехать
и в Америку можно вполне:
хоть по воздуху, хоть по воде, хоть
по Вселенной - за солнцем в окне.

Там, где меркнут подъемные краны,
там садится оно за дома,
и видны ему дальние страны,
где нестрашною кажется тьма.

Хочешь в Англию - едем скорее,
скажем всем - и назад ни на ярд.
Или вверим судьбу лотерее,
чтобы вынуть счастливый гринкард,

чтобы веско нас консул поздравил,
как обретших завидный приют.
Не хочу ехать только в Израиль,
хоть лишь там-то, быть может, и ждут,

хоть туда лишь, быть может, и пустят,
хоть там русская речь и слышна,
хоть иначе причина для грусти
может быть у тебя не одна,

хоть иначе - лишь звездная бездна
и затверженных строк правота:
времена выбирать бесполезно.
Будем жить, выбирая места.


* * *


                          Памяти Нонны Слепаковой

Чем длинней молчанье, тем для уместной речи
остается меньше цепких, живучих слов:
умирает память - споров, последней встречи,
холодка плиты с фамилией Слепаков.

И уходит страх, что слово растает дымом,
промерцав во мгле: все равно все твои слова,
как она сказала бы, - о себе любимом,
в ком она, как искра риска, еще жива.

Потому-то, может, нынче немного стыдно
проходной весны, робких выкриков про свое,
тех ее стихов, где во мгле ни души не видно,
и так манят те, где вдруг различишь ее.

Или в час, как стихнет друг твой зеленоглазый,
ощутишь, раскрыв про них, котов, ширпотреб,
как она боролась с пресной английской фразой,
соль души пуская в уплату за черный хлеб,

и кольнет, как вспомнишь, насколько ей было дело
до чужой любви, как ждала она вечных строк
от невечных чувств, и то изменить хотела,
что и Бог, поди, уже изменить не мог.

Телефонный номер не обведешь каймою,
но в узле сознания вычеркнут абонент.
Если что и можно тщиться забрать с собою
из того, что стало грудой цветов и лент,

то способность думать не только о том, что вечно
или символично, а прежде - о всех о нас,
кто пока что смертен; а память умрет, конечно,
и слова умрут, если их не сказать сейчас.

Версия для печати