ЕЛЕНА ШВАРЦ
ИЗ КНИГИ "ДИКОПИСЬ ПОСЛЕДНЕГО ВРЕМЕНИ"
* * *
В кожу въелся он, и в поры,
Будто уголь, он проник,
И во все-то разговоры —
Русский траченый язык.
Просится душа из тела,
Ближе ангельская речь.
Напоследок что с ним сделать —
Укусить, смолоть, поджечь?

АНТРОПОЛОГИЧЕСКОЕ СТРАНОВЕДЕНИЕ
Тому Эпстайну
Человек граничит с морем,
Он — чужая всем страна,
В нем кочуют реки, горы,
Ропщут племена,
В нем таятся руды, звери,
Тлеют города,
Но когда он смотрит в точку —
Тонет, тонет навсегда.
Человек граничит с морем,
Но не весь и не всегда, —
Дрогнет ум, потоп начнется,
Хлынет темная вода.

ЗАКАТ НА VERTS GALANTS ¹
Пропела птица —
Будто повернула
Три раза ключ.
И Солнце выдохнуло и вдохнуло
Последний луч.

Затихла птица —
Будто повернула
Уключину на сломанном весле.
На Verts Galants, в закате это было,
Где медленно сгорал Жак де Моле.

А Солнце все равно утонет в Сене,
И не сказала я ему — постой!
И не просила. Я вдруг стала просто
Живою устрицей, лимонной пустотой.

¹ Verts Galants — остроконечный островок на Сене, под Новым мостом, устремленный на запад, навстречу другим кораблям. — (Примеч. автора.)

ГОСТИНИЦА НА СКРЕЩЕННЫХ ШОССЕ
В отравленном предсердии Европы,
В гостинице на скрещенных шоссе
Я, будто Шива, руки простирала,
Тряся машинами на жутком колесе.

Они скользили вдаль и разбивались.
Они, взрываясь, рассыпались в искры.
Траву, засохшую уже в начале лета,
Подкармливала я дешевым виски.

Неба надо мной шуршал
Шарманочный затертый вал,
А смерть все это время развлекалась
Не с тем, кто ее звал и заклинал.

Она взглянула мне в окно — не щурясь
Я отвечала золотым глазам.
Ее стилет свистел и, занедужась,
Лишь воздух возле тела щекотал.

СТОГА-УБИВЦЫ
Душистый вечер напролом
Бредет, подняв рога.
За ним безмолвною толпой
С полей бредут стога.
Бросай меня, стогов семья,
На травку разбери —
Семь глаз, стопу и уха три
В труху столки, сотри.
О, где ты, связка слез сухих,
Затеряна в соломе?
Шипи, шурши и шелести
О мягком костоломе.
Подняв дреколья вверх, идут
В ночи горбатой мглистой.
Где вязка снов, как рыб живых?
Где узелок мой чистый?
Весь мир запутан, как кудель,
Ворсинки, ости, нити.
Зачем вы, злые колтуны,
Весь камень-мир казните?
Зачем смертельна мягкость рук,
Бесчисленность, безмерность?
Стог, разрыхляясь, звезды жрет,
Их прадедову нежность.

В СКОБЯНОЙ ПРОВИНЦИИ
Сколько в небо взоров возносилось.
Сколькие с Луной слипались лица.
Звезды, звезды — это только гвозди,
Вбитые из вечности в глазницы,
Четырехугольные, тупые,
Купленные в скобяной столице.

Сколько в мире мастерства железа!
Все в нем звякает, скрипит, скрежещет.
Вот и сердце в кузнецы подблось,
А едва умолкнет — затрепещет.

Это ли оковы, звенья, цепи?
Посинело или снова ало?
Ничего нет мягкого на свете,
Кроме раскаленного металла.

ДИТЯ В ГЕТТО В ОКРУЖЕНИИ БУКВ
Сегодня не вернулся "алеф",
Вчера все прыгал надо мной
И звал играть на дубе старом,
На нежно-грубо-золотом.
Моя рука его носила,
Накренясь и отделясь.
Алеф, ты меня умнее,
А я глупой родилась.
"Что, Басенька, ты вся трепещешь?
Открой глаза, умой лицо!"
Со стоном буквочка "омега"
На палец пала, как кольцо.
В окне качалась низко ива,
За стенкой взвыл вдруг женский бас
В холодном ужасе: "Скорее
Ребенка прячьте под матрас".
Все скрежетало, грохотало,
Храпел безмозглый грузовик.
И буква "шин" тремя свечами
Сгорела в сердце в один миг.

ЗАЖИГАЯ СВЕЧУ
Свечи трепещут, свечи горят,
Сами молитву мою говорят.
То, что не вымолвит в сумерках мозг,
Выплачет тусклый тающий воск.
Зря ль фитилек кажет черный язык,
Он переводит на ангел-язык.
Что человек говорить не привык —
Скажет он лучше, вышепчет сам,
В луковке света мечась к небесам.