СЕМЕН ПОЗИН
КОЕ-ЧТО О СЛАДКОМ ПРИВКУСЕ ВЛАСТИ,
И НЕ ТОЛЬКО ОБ ЭТОМ...
Давно уже нет в России комсомола, давно нет комсомольских поручений, давно уже не патрулируют по улицам города, охраняя, и, в общем, неплохо, покой горожан, комсомольско-молодежные оперативные отряды. Нынешняя молодежь и слов-то таких, скорее всего, не знает. Однако по-прежнему "власти" доверяют мальчишкам власть и над ровесниками, и над взрослыми людьми, и в армии, и в милиции, да и "у бандитов", где уровень "отмороженности", а не возраст, определяет место того или иного индивида в местной иерархии. Поэтому хочется кое-что вспомнить и кое-чем поделиться с теми, кому это может быть интересным и полезным.
1963 год, Ленинград, Поклонная гора, одиннадцатилетка, девятый класс.
Понедельник, вторник — школа. Среда, четверг — завод, токарный станок, первый собственноручно выточенный болт, первая зарплата, первые серьезные — 15 рублей (!) — карманные деньги... Пятница, суббота — опять школа. По воскресеньям, как правило, Центральный Военно-морской музей, четырехчасовые экскурсии по Первому залу — "История Русского флота" — обаятельнейшего Михал Михалыча, книги и мечты о море... Каждое лето — яхт-клуб БМП, гонки, походы. Кронштадтские форты. Березовые острова. Приморск, Выборг. Дальше тогда не пускали... Крейсерская Л-6 "Онега" детской спортивной школы. Капитан — Раймонд Гейденталь! Старый, весь в морщинах, суровый человек в берете с капитанским, шитым золотом, "крабом", темным, обветренным лицом и промытыми морской водой — мы были уверены в этом — почти бесцветными глазами... О, как мы гордились им и как были разочарованы, когда узнали случайно, что в "мирной" жизни — он ударник в оркестре Мариинского театра... Песни ночью на форту у костра после первой стопки "Столичной" — что-то блатное, и тут же — ранний Высоцкий, Визбор, Городницкий... "У Геркулесовых столбов лежит моя дорога. У Геркулесовых столбов, где плавал Одиссей..." И самая первая близость, самая первая девочка, еще в неполных 15 лет, на "Чумном" форту, в "гробу" — так назывались два ящика вдоль самоотливного кокпита яхты, по правому и левому борту — спальные места для одного взрослого человека каждый. А мы — вдвоем...
Глупый, восторженный теленок, радующийся жизни почти по "Мертвому сезону", потому, что солнце — светит, трава — зеленая, помидор — красный...
И тебе, и классу плевать пока еще, что — еврей. Родители в свое время прошли детдома в Белоруссии и — никакой местечковости, никакого "жидовства"...
Искренний, почти что честный, потому что "золотые" родители, верящий в идеалы, в то, что каждый должен быть кому-то полезным и нужным...
10 девятых, 10 десятых, 9 одиннадцатых... Никакой малышни. Обязательный галстук и впервые — сменная обувь... Школьные вечера, танцы, первые девочки, на всякий случай — из соседнего класса... Может, и не первые, может, и не совсем девочки, но... — поскромничаем.
Отличные, любимые учителя, из тех, что не забываются никогда, искренне верящие, а может быть, умело делающие вид, что верят, в коммунистические идеалы и светлое будущее и профессионально передающие подопечным и свои знания, и свои убеждения... Неистовый комиссар школы — Георгий Владимирович Знаменский, в простреленной мичманке зимой и летом — бывший замполит "Октябрины", учитель географии и парторг. Блестящие математик, физик, литераторша... Змея-химичка, позволявшая себе при всем классе заявить отвечавшему у доски 17-летнему балбесу: "Пойди, дылда, в гальюн, простирни носки и ноги вымой, от тебя потом пахнет!"
Первый в Союзе школьный стройотряд по примеру студенческих, первый комсомольско-молодежный оперативный отряд дружинников — КМОО под эгидой райкома комсомола... Первое серьезное комсомольское поручение — этот самый КМОО.
Первая вахта у дверей школы и первое официальное (!) разрешение опоздать на 10 минут на первый урок. (О, как эта первая привилегия изуродует в дальнейшем психику и мировоззрение сопливого мальчишки!)
Первое дежурство на школьном вечере с повязкой КМОО на рукаве, и впервые — право "держать и не пущать"... И это уже начинает нравиться!
Первый ночной (НОЧНОЙ!) рейд совместно с районным оперотрядом, на раздолбанном автобусе по темным углам и злачным местам района. Первый, второй, пятый, ...надцатый, ...дцатый...
И верный друг Колька с громадной колли по кличке "Кербер" на длинном "оперативном" поводке, у которой на ошейнике — бирка: "КМОО Выборгского района", позволяющая применять собаку "на задержание" без намордника, и мне приятна их надежная близость...
А вечерами, после занятий — другое... Высокий, темноволосый, смуглый, с пробивающимися усиками красавец Володя Комолов из параллельного класса — он не живет уже многие годы, — душа школы, виртуозный гитарист, знаток и великолепный исполнитель бардовских песен. Впервые, в его исполнении, слышишь — "Надоело говорить и спорить И любить усталые глаза. В флибустьерском дальнем синем море Бригантина поднимает паруса", а потом — песни Окуджавы, Галича, Высоцкого, Кима... Горячий глинтвейн в кругу друзей, сидящих на полу на толстом ковре в квартире с камином у Володи. Комната освещается неровным светом живого огня... Горьковатый дым от первой сигареты, Володины гитара и его чуть хрипловатый завораживающий голос, который чередуется с запрещенными магнитофонными записями... "Вы слышите, грохочут сапоги, И птицы ошалелые летят, И женщины глядят из-под руки. Вы знаете, куда они глядят..." Раздолбанная "Яуза" и многократно склеенная пленка 2-го типа... "Белые столбы", "Товарищ Парамонова" — и тут же "Мы похоронены где-то под Нарвой"... Прав Галич: "Есть — магнитофон системы "Яуза". Вот и всё. И этого — достаточно!" И тут же, к сожалению, не так часто, как хотелось бы, — любимая "литераторша", которой наплевать на расстояние между учениками и учителем ради большой поэзии и прозы, не вошедшей в школьные программы. И вот, уже в ее исполнении, впервые — Андрей Вознесенский — "Аве, Оза! Ночь или жилье, псы ли воют, слизывая слезы. Слушаю дыхание Твое. Аве, Оза!". Первый Евтушенко — "Поэты русские, друг друга мы корим. Парнас российский дрязгами засеяли. Но все мы чем-то связаны одним. Любой из нас — хоть чуточку — Есенин!", и совершенно неожиданное — "Над Бабьим Яром памятников нет...". Роберт Рождественский, Иосиф Уткин и — вполголоса — Мандельштам, Цветаева, Ахматова, много-много Есенина и никогда ранее не читанная лирика Маяковского... И все это уже на грани "фола"...
Впервые "балдеешь" от уже почти запрещенного солженицынского "Ивана Денисовича" в зачитанном до дыр, чуть ли не последнем на весь город номере "Нового мира"...
И тут же — первые и, к счастью, последние жалкие рифмы собственного сочинения...
Чуть позже, уже в десятом — Театр Института театра... "Зримая песня" — "визг" сезона, и ни малейшей возможности достать билеты, даже у спекулянтов, но... Никогда не забуду, как мы с тем же Володей Комоловым проникли туда — за три часа до спектакля, в рабочих ватниках, с трехметровой водопроводной трубой на плечах — сантехнику чинить, а потом прятались в зале от бдительной бабуси. Ошеломляющее впечатление от спектакля и первый жесткий диспут с уважаемой до этого директрисой Еленой Ивановной...
Одиннадцатый класс — первый концерт бардов в Академии связи Буденного (при чем тут Буденный — и связь?) на Тихорецком. Впервые вживую видишь и слышишь Кукина, Клячкина, Бориса Полоскина... И, наконец, в ДК Связи — легендарный Театр на Таганке — "Антимиры" Вознесенского и живой, ЖИВОЙ (!) Высоцкий!
Первый собственный магнитофон и начало коллекции магнитофонных записей Галича, Высоцкого, других бардов — кое за что тогда вполне можно было бы получить срок... Первые собственноручные перепечатки Галича — и этот "самиздат" хранится у меня до сих пор. "Памяти Мандельштама", "Памяти Ахматовой", "Кадиш" и, наконец, гневное — "Памяти Пастернака" — "....До чего ж мы гордимся, сволочи, что Он умер в своей постели!" Говорят, что, когда Галич спел это на концерте в Академгородке в Новосибирске, зал, как один, встал и минуту стоял молча, а потом обрушился шквал аплодисментов...
Как это, еще не осознанное, диссидентство уживалось в 18-летнем мальчишке с комсомольским искренним задором, активностью, оперотрядом, угрозыском — не пойму до сих пор, но почти всего Галича помню наизусть и сейчас. "Не бойтесь сумы, не бойтесь тюрьмы, не бойтесь мора и глада. А бойтесь единственно только того, кто скажет — Я знаю, как надо! Кто скажет — тому, кто пойдет за мной, — рай на земле — награда! И прикинувшись мелким бесом и поклявшись нам всем в любви, он пройдет по земле железом и затопит ее в крови! И наврет он такие враки, и такой сочинит рассказ, что рассказ тот потом, в бараке, мы припомним в недобрый час..."
Однако десятый класс не закончен... Первое персональное задание директора школы — в школе завелся вор, обшаривает карманы в физкультурных раздевалках во время уроков. В среду, вместо завода, — дежурство в подвале школы, в бомбоубежище, где по обе стороны центрального отсека и оборудованы раздевалки.
И вот, наконец, реальная польза от засады, вот он, первый задержанный воришка из девятого класса. Впервые — схваченная в чужом кармане чужая потная рука с чужими тридцатью копейками...
Комсомольское бюро, где вдруг, еще не понимая себя самого, берешь на себя ответственность за пойманного тобой мальчишку и просишь оставить его в школе под собственное поручительство. И пари с ним: он — больше никогда не ворует, я — не пью и не курю! (Надо сказать, что это условие я соблюдаю всю жизнь, а у Димки — трое взрослых детей и он даже в нынешней неразберихе — на ногах и при деле...)
Первый рейд по охране крестного хода в Шуваловской церкви — уже не с красными, а с голубыми повязками — особое задание РК КПСС! И первая мысль о боге, пока еще с маленькой буквы, но, со временем, со временем... — путь к Богу начался для меня все-таки не с синагоги, где я так никогда и не был, а с этой, первой в моей жизни церкви...
Но вот уже впервые — наглый тон в разговоре с учителем у классной двери перед уроком: "Я вчера дежурил в райкоме, в штабе оперотряда и к уроку не готов, прошу не спрашивать!" А потом — нахальное, уверенно-спокойное состояние на уроке — знаешь, что не спросят...
Вот уже впервые чуть жестче, чем надо, взят за руку двенадцатилетний фарцовщик у гостиницы "Спутник", чуть громче, чуть наглее, чем надо, — приказ: "Все из карманов — на стол!". Впервые — пусть в штабе отряда, но — с незаконным обыском — ТВОЯ рука в ЧУЖОМ кармане... И уже осознанное ощущение ТВОЕЙ власти над другим человеком. От ТЕБЯ зависит — задержать, обвинить, простить, отпустить, казнить или помиловать... Поверят — ТОЛЬКО ТЕБЕ, твоему сообщению или рапорту. И тебе это нравится, тебя радует, веселит эта ВЛАСТЬ, хотя ты еще не осознаешь этого.... Она — как наркотик! Только зацепило один раз — и пошло, пошло, затянуло сладкое ощущение твоей власти над другими! Ты еще искренне, почти искренне веришь, что все, что ты делаешь, — во благо, что ты — борешься с преступностью, спасаешь мир, что цель — оправдывает средства и что ты — прав, всегда, ну, почти всегда прав!
Но ты еще не понимаешь и еще долго не поймешь, как страшно изуродует твою душу, а потом, как выяснится, и судьбу эта сладкая жажда власти, ведущая только к одному — к вседозволенности, беззаконию, беспределу...
И вот уже у тебя в кармане запрещенный пистолет — пусть стартовый, пусть — безобидный, но запрещенный же... И ты знаешь, что тебе сойдет это с рук... Ты уже "щелкаешь" в Сосновке обойму за обоймой, разгоняя, как тебе кажется, хулиганов, а в действительности — просто пугая честной народ. И тебе смешно, когда очередной рейд КМОО направляется именно в Сосновку на поиски хулигана с оружием. Ты не признаешься в своей вине, а вместе со всеми полночи с видом детектива шастаешь по темному парку в поисках самого себя...
"Мелкие" пакости, когда во время весенне-осенних дежурств в парке Челюскинцев мы незаметно высыпали на пол танцплощадки молотый черный перец, а потом ехидно наблюдали, как определенной категории девицы, приходившие на танцы без трусиков, чтобы удобнее было зарабатывать на жизнь поблизости, в кустах парка, вдруг начинали ежиться, вовсю чесаться, а потом вдруг пулей вылетали из ворот танцплощадки и мчались в глубь парка, к ближайшей луже или ручью, тушить "пожар"...
И вот тебе уже мало КМОО, и в мыслях, в мечтах — заветная "корочка" внештатного сотрудника милиции.
Райкомовская рекомендация в университет, "благодаря" которой, сдав на две "четверки" и две "пятерки" основные экзамены на геофак — ты не оставляешь все-таки пока еще мечты о море и рвешься на кафедру океанологии, но... получаешь "пару" на последнем экзамене, за сочинение. И лишь через год, уже став студентом Лесотехнической академии, будучи вызван в КГБ в качестве потерпевшего, узнаешь вдруг, что именно в университете, на филфаке действовала группа молодых преподавателей и студентов старших курсов, которые, принимая экзамены по русскому языку и литературе на других факультетах, "отсеивали" активных комсомольцев и, на всякий случай, евреев, и тебе показывают твое сочинение, написанное тобой синим шариком, в котором черными чернилами проставлены не к месту 11 запятых, исправленных красным карандашом, с "двойкой" внизу, а тема сочинения была — "Нет счастья без Родины". Эта первая несправедливость и первый серьезный антисемитизм чуть не выбивают тебя из седла, ведь "профессиональное" море закрылось навсегда. Но все-таки ты уже студент, к тому же ты не забыл о своей второй мечте...
Проходит время, и в твоем кармане вместе со студенческим билетом и зачеткой заводится удостоверение "внештатника", этот признак твоей нужности, мужественности и власти, и ты ликуешь...
И сопливый мальчишка, получивший, как ему кажется, вполне заслуженно неограниченную власть, начинает вполне сознательно самоутверждаться в этой власти.
Отчаянные, порой в одиночку, преодолевая панический внутренний страх, обследования чердаков и подвалов целого нового микрорайона, личные осведомители из числа мелкой шпаны, собственная картотека с фотографиями на позаимствованных в угрозыске секретных бланках, незаконные посещения квартир юных правонарушителей, личные обыски при задержании, наглая самоуверенность и самонадеянность, и протоколы, сначала "по поручению", затем "от имени", а затем, уже не стесняясь, "я, внештатный оперуполномоченный...".
Документы эти идут в дело, становятся основой некоторых "дел", определивших судьбу подростков. Несданные в отделение "дела" (это я решаю, сдавать их или нет, казнить или помиловать... "Я не выбран, но я — судья...").
И в то же время — холодный пот по спине, когда в два-три часа ночи один возвращаешься домой по пустому ночному городу, когда дрожащей рукой открываешь дверь в собственную темную парадную и, пулей пролетая три марша лестницы, лихорадочно ищешь кнопку звонка и звонишь, звонишь до тех пор, пока старая, морщинистая мама не откроет дверь и не прижмет тебя к своему большому теплому телу...
Но, несмотря на этот животный ужас ночами, чем дальше, тем больше засасывает сладкий дурман власти, уверенности в собственной правоте, нужности, полезности, востребованности...
Первая грамота МВД — как правительственная награда, греет твою душу, и ты уже на седьмом небе... Уже побоку институт, и ты в академическом отпуске, так как не успел сдать сессию за 4-й курс, уже... Много чего было "уже"...
Единственное, что позволяет мне писать это эссе, это то, что ни разу в жизни я не сделал "подлянки" ни одному человеку, даже пользуясь и наслаждаясь той властью, о которой я пишу. И даже в зоне, куда я угодил "за превышение полномочий" — было в моей жизни и такое, когда мы попытались за одну гнусность привлечь безуспешно некоего районного начальника средней руки, и из нас двоих "выбрали" меня, — я не боялся встречи с теми, кто знал меня как члена оперотряда и "мента". Моя совесть была чиста хотя бы в этом плане. Я отказался от "спецзоны" для проворовавшихся представителей власти и по лезвию бритвы безошибочно прошел через 4 камеры в Крестах (вот где понадобился яхтенный опыт и умение "притереться" характерами во время длительных походов на маленькой яхте), и 2, 5 года усиленного режима в одном из лагерей Ульяновской области, где, как ни странно, меня до сих пор помнит кое-кто как "юриста", так как по моим надзорным жалобам и "помиловкам" ушло на волю немало людей... В отличие от москвичей, поволжская по контингенту зона очень терпимо относилась тогда к питерским, и мне простилось даже мое еврейство... Но это так, к слову...
Потом были освобождение по Указу ПВС в собственный день рождения, как подарок и извинение от властей — тот районный начальничек "вышел из игры", и я вернулся в институт и закончил его, и были годы работы в НИИ, и директорство в детской парусной школе, и собственный катер, и судейство парусных соревнований, и семья, и сын... Но стоп, никогда больше я не искал и не хотел никакой власти, слишком сладок и слишком горек был урок...
Прошли, пролетели годы... Сейчас я уже старый. Только по паспорту — за полсотни... А несколько лет жизни в небесной канцелярии вполне могут зачесть год за два, а то и год за три...
И вот теперь, бессонными ночами, все чаще и чаще приходит мне в голову мысль о том, какую страшную шутку сыграла со мной эта первая привилегия — прийти на урок на 10 минут позже других — и та иллюзорная власть над другими, которую принесли с собой в мою жизнь повязка КМОО и "корочка" "внештатника". Этот первый звонок, известивший сопливого мальчишку о том, что можно быть НАД другими, определил и изуродовал мою жизнь...
Нет, она не напрасно прожита, моя жизнь. Многим смог помочь я, и многие друзья-товарищи помогают мне до сих пор — иначе не выжил бы в инвалидном кресле... И такое есть в моей жизни, теперь уже до конца ее, очевидно, как плата за все неправильное и плохое, которое я совершил...
С расстояния прожитых лет я хочу предупредить тех, от кого это зависит: преступление — доверять сопливым мальчишкам власть над себе подобными и право решать чужие судьбы. Учить их этому можно и нужно, но пускать в самостоятельное плавание — не дай Бог! А нас не учили... Не учат и сейчас, ни по жизни, ни в армии, ни в милиции, а это значит, что нельзя брать на работу в милицию молодых людей, не достигших хотя бы 25-летнего возраста, возраста возмужания и принятия решения! Нельзя в 18 лет призывать мальчиков в армию — они еще дети с неокрепшей психикой! Не моложе 21-го года, как было это в старой России! Нельзя бросать их под пули, наделять правом отдавать свою и отбирать чью-то чужую жизнь! Неисчислимые беды принесли и принесут и себе, и людям эти мальчики в армейской, милицейской серой форме или камуфляже, в бронежилете, с пистолетом, автоматом и дубинкой в руках. Нельзя! Задумайтесь над этим, господа хорошие...
