ЭЛЛА КРЫЛОВА
НЕМОЩНАЯ ОДА
Лампада, одолжи мне света!
Как в заколоченном гробу,
темно в душе, и темень эта
болит и ропщет на судьбу.
Кто сочинил ее банальный
трагикосмический сюжет,
какой богемно-инфернальный
вдрызг исписавшийся поэт?
Паденья, взлеты, вновь паденья.
От сей болтанки тошнота
перекрывает наслажденье
тобой, подруга Высота.
Как ни молись и как ни прыгай -
не дотянуться до небес.
И эта немощь станет книгой
с названьем, скажем, "Мелкий бес",
или "Великий Гэтсби", или -
грешно сказать, но я скажу, -
стенаньем царственной Псалтири,
в котором сходство нахожу
я с собственным нытьем. Смеемся
вразброд, а плачем в унисон.
Мы над загадкой жизни бьемся,
как сам с усами в сетях сом.
В миру избранник Твой - изгоем,
вдвойне он бедствует, бедняк.
Бог! Награди нас всех покоем.
Ну, ни за что. Ну, просто так.
ФАВОРСКИЙ СВЕТ
Ночное царство диких кошек,
луна - на ангеле берет.
А из зашторенных окошек
струится разноцветный свет,
как сквозь витраж. И в утлой келье
я не лукавого борю,
и не возлюбленному зелье
я приворотное варю:
дивлюсь тому, как стены тонки
жилья, и тела, и души, -
чувствительнее перепонки
ушной в молитвенной тиши,
что Божьей немоте внимает.
О, сопричастность бытию! -
тебя мой ум не понимает,
но я тебя всей кожей пью,
костями всеми, кровью всею.
И за тобой, фаворский свет,
не надо ехать в Иудею:
нет места на земле, где нет
тебя. Ты льешься из окошек,
где распивают на троих,
из глаз брачующихся кошек,
из увлажненных глаз моих.
Повсюду ты: в могильной яме,
в клинке бандитского ножа.
Везде ты. И везде мы - в храме.
Ликуй, погибшая душа!
ЗАПЯТАЯ
С точки зрения запятой,
Ахиллес интересен только своей пятой,
а милосский мрамор - отсутствием, в данном случае
лишних, рук,
как интересен своей способностью перемещаться
по потолку паук.
Запятая сродни уважительному поклону
тайне, что светится сквозь икону,
и она, запятая, - возможность для тайны, уму вопреки,
оставаться тайной,
даже если адепту назначен исход летальный.
Православный ли крест над тобой иль
буддийская свастика, -
запятая похожа на головастика,
из которого выйдет хорошенький лягушонок,
а из его, в свою очередь, нищенских одежонок
выступит павой царевна, более чем наяву,
и пойдет, не сминая босою ногой траву.
Жизнь кончается не появленьем грифа
секретности или над трупом грифа,
а прорастанием радужного оперенья мифа,
видного только в той темноте, в коей видно одно
святое,
жизнь кончается - запятою