NOWУ S’WIAT
Когда я начинал заниматься языком сомали (1963), он был еще бесписьменным и материалов на и o нем было немного. Скудную эту литературу я читал в Ленинке, а кое–что мне доставляли курсировавшие между Москвой, Могадишо и Лондоном сомалийские студенты и сомалийцы–дикторы Московского радио, где я работал на полставки. По–русски не было совсем ничего, а среди выходившего на Западе выделялись работы Богумила Анджеевского (Аndrzejewski), профессора факультета востоковедения и африканистики (Sсhооl оf Oriental аnd Аfrican Studies) Лондонского университета.
Как я постепенно узнавал, Анджеевский, поляк, в начале войны интернированный в СССР (кажется, в Узбекистане, ср. ташкентские стихи Ахматовой к Чапскому), присоединившийся к армии генерала Андерса и сражавшийся, но не погибший под Монтекассино, после войны не вернулся в советизированную Польшу
и обосновался в Англии. Оказалось, что помимо профессорствования в университете он сотрудничает на Би–Би–Си в качестве внештатного консультанта сомалийской редакции. Об этом мне поведали мои друзья–информанты с радио, которые, бывая в Лондоне, подрабатывали на Би–Би–Си и были с ним знакомы. Рассказывали они и ему обо мне - молодом советском энтузиасте сомаловедения. Я тщательно изучал его работы, но сам в переписку с ним не вступал, твердо постановив, что обращусь к нему не иначе, как послав собственный научный опус.
Этот час пробил наконец в 1966 году, когда в сборнике "Языки Африки" по–явилась моя статья "Последовательности предглагольных частиц в языке сомали". Я немедленно отправил ее Анджеевскому, сопроводив почтительным письмом, в котором выражал надежду, что даже если о русском языке у него не лучшие воспоминания, то как–нибудь, между польским и сомали, он разберется в моем тексте, а главное, в венчавшей его таблице.
Результат превзошел ожидания. Меня не только прочли на сомаловедческом небе и не только одобрили в целом. Мне написали, что графа 11-я моей таблицы представляет собой ценное добавление к тому, что мы (!) до сих пор знали о языке сомали. После этого между мной и Анджеевским установилась переписка; он стал присылать мне свои работы, а когда я защитил диссертацию по сомалийскому синтаксису и выпустил книгу, я послал ее ему.
Все это происходило заочно, через более или менее железный занавес - вплоть до 1976 г., когда я в последний раз приехал в Польшу и по наводке общего знакомого, польского арабиста и африканиста Анджея Заборского, разыскал Анджеевского в Варшаве, где он был гостем университета.
Анджеевский оказался седеющим красавцем–джентльменом с усами. Он повел меня на ланч в дорогое кафе "Новый Свет" на одноименной улице - одной из главных, ведущей в Старый город. Говорили о разном, в частности, о созревающем у меня намерерении эмиграциии. Я бредил Западом, он предупреждал меня о трудностях с работой. Он похвалил
мою книгу о синтаксисе сомали, обнаружив хорошее с ней знакомство. Тогда, набравшись смелости, я спросил о том, о чем хотел спросить давно: как он относится к Приложению V, где дана отличная от его собственной трактовки частицы waсha. Он сказал, что в общем и целом принял мою трактовку.
- Я пользуюсь ею, - сказал он,
-
в преподавании сомалийской грамматики студентам из Сомали.
Тут я почувствовал, что на глаза у меня навертываются слезы и начинают течь по щекам. Было от чего. Не кто–нибудь, а сам Анджеевский, не где–нибудь, а в Лондонской школе, преподает сомали не кому–нибудь, а сомалийцам, и учит их не по своей книге, а по моей! И рассказывает мне об этом не где–нибудь, а в любимой мной Польше, в кафе на моей любимой улице со столь многозначительным названием.
Через три года, действительно держа путь в Новый Свет, я ненадолго оказался в Лондоне и повидался с Анджеевским. Так как у него было мало времени - они с женой спешили домой за город, встречу он назначил в привокзальном кафе. Ему вскоре предстоял уход в отставку (в Англии обязательный), и они с Шилой подумывали, не переселиться ли им тогда в Польшу, где на его скромную по английским масштабам пенсию можно будет чувствовать себя обеспеченными и без особых тревог "start slowlу sinking down tо dеаth", как с безупречной двойной аллитерацией, на s и на d (вполне, кстати, в духе
аллитерационной сомалийской поэзии), мечтательно закончила Шила.
На пенсию он в дальнейшем вышел, однако ни в какую Польшу они, конечно, не переехали. Я переписывался с ним, но все меньше, так как сомали постепенно забросил. В Лондонской школе я как–то раз побывал уже после его смерти - в гостях у А. М. Пятигорского. Саша принял меня в той самой Senior Соmmоn Rооm, т. е. попросту профессорской, название которой так интриговало меня тремя десятками лет раньше на письмах Анджеевского. А сейчас на пенсию вышел и Саша. Почему–то мне кажется, что, независимо от ее размеров, на покой в Россию он не поедет.
