ТЕХНИКА ОТПУСКАНИЯ
Что касается режиссуры Эфроса, то самое сильное впечатление на меня произвела его постановка пьесы Розова "В день свадьбы", которую я по памяти отнес бы на десяток лет раньше, к началу 60-х. Сюжет этой классически оттепельной пьесы состоял в том, что Надежда (!), дочка из влиятельной рабочей династии, освобождала беспризорного Мишку, некогда нашедшего приют в этой семье и давно сосватанного за нее, но теперь влюбленного в другую, от данного ей слова и тем самым от гнета добровольно–принудительной благодарности. Помню то ощущение эстетического и политического катарсиса, которое я испытал в момент ее кульминационной реплики: "Отпускаю!..", - в зале чуть ли не физически повеяло надеждой, что Хрущев и в его лице советская власть наконец нас "отпустят". (Ждать, правда, пришлось еще четверть века, но, в общем, не напрасно.)
Одновременно с Ленкомом та же пьеса была поставлена в "Современнике", и я то ли пошел туда для сравнения, то ли только собирался - не уверен; запомнился лишь эфросовский спектакль. Особенно врезалось в память одно режиссерское решение.
Ведущим актером Театра Ленинского комсомола еще до прихода туда Эфроса был Всеволод (Сева) Ларионов, записной красавец, игравший - на сцене и в кино - дежурные роли героев–комсомольцев. Фокус Эфроса заключался в том, что этому Севе, с его устойчивым амплуа советского первого любовника, он отдал роль не Мишки, бесспорного положительного героя пьесы, а, наоборот, отрицательного брата Надежды - циничного председателя завкома (партком трогать было нельзя). В то время с каждого плаката и газетного листа мозолил глаза "Моральный кодекс строителя коммунизма", призванный стать чем–то вроде советских десяти заповедей. Так вот, ударным аргументом ларионовского персонажа, всячески давившего на героя, были слова: "Не марай Кодекс, Мишка!".
Ход, примененный Эфросом, наверно, имеет терминологическое название в теории режиссуры, настолько он эффектен и в то же время укоренен в работе с имеющимися амплуа. В сущности, режиссер поручил Ларионову его привычную роль - стандартного советского героя, только теперь, в соответствии с замыслом драматурга, она предстала в новом свете. Для такого ее сценического развенчания как нельзя лучше пригодился готовый ореол, окружавший актерскую фигуру Ларионова. Та фальшь, с которой он играл своих комсомольцев, блестящим турдефорсом режиссера была поставлена на службу художественному изображению ее жизненного источника - реальной советской фальши.<Юра Цивьян подсказывает по е–mаil‘у, что это случай так наз. сross–саsting, но согласен, что случай особый, ибо актер использован не просто наоборот, но и в каком–то смысле точно так же, как раньше (по нашей со Щегловым терминологии, не простой контраст, а контраст с тождеством).>
По слухам, Ларионов в жизни обладал скорее идеальными, нежели реальными чертами своего актерского имиджа. Он был симпатичным человеком, поддерживал Эфроса в его конфликтах с театральными властями и жалел о его последующем вынужденном уходе из театра. Надо полагать, он был благодарен Эфросу за парадоксальное освобождение от тисков советского амплуа - освобождение,
тематически вторившее центральной идее пьесы, а стилистически предвосхитившее эстетику соц–арта.
