БЕЛЛА АХМАДУЛИНА
ВСЁ СКАЗАНО СТРОКОЙ

СЮЖЕТ
В году родившись роковом,
не ведает младенец скромный,
что урожденья приговор -
близнец и спутник даты скорбной.

Не все ли сделались мертвы,
не все ли разом овдовели,
пока справлял разбой молвы
столетний юбилей Дуэли?

Едва зрачок возголубел
дитяти розных одиночеств,
кто населяет колыбель -
уже разглядывал доносчик.

Сей дружелюбный душегуб -
всей жизни раб и страж послушный,
коль самого не пришибут
за леность иль на всякий случай.

Растет, глядит на белый свет
избранник ласки коммунальной.
Редеет теснота соседств -
их поглощает мрак фатальный.

Гнушаясь дребезгом кастрюль,
в ту комнату, где жил покойник,
внедряет скрытный свой костюм
почти или уже полковник.

Война. Под вой сирены - бег
в аид убежища. Отлучка -
не навсегда ли? В новость бед
влачится хладная теплушка.

Дитя умрет. Его польют
живой водой, вернут обратно.
Над Красной площадью - салют.
Победа: слезы и объятья.

Все хорошо. Но пионер
измучен измышленным знаньем
о том лишь, как страдает негр,
хлыстом плантатора терзаем.

Подросток впущен в комсомол.
Его созвездье - кроткий Овен,
но физкультурник-костолом
его к Бэ-Гэ-Тэ-О готовит.

Он не готов. Во тьме ночей
он призрак Вия видит в окнах.
Вот избиение врачей
на школьниц пало чернооких.

Все гуще, все мрачней сюжет,
его герой иль сочинитель -
должно быть, родом из существ,
кто иль злодей, иль небожитель?

Иль некто третий - кто он есть?
Его душа вздохнуть способна,
и высшей милостью небес
он уцелеет, он спасется.

Он помышляет об одном:
Сокрывшись в тайных упоеньях,
как долго он живет в родном
краю убийц и убиенных.

Как много он извел свечей
тщетой полночного раденья,
с опаскою предзная: Чей
грядет двухсотый День рожденья.

Но сердце изнурять тоской
неутолимой, ежеденной -
зачем? Все сказано строкой,
воспевшей дуб уединенный...


МГНОВЕНЬЕ БЫТИЯ
"На свете счастья нет..."
Нет счастья одного - бывает счастий много.
Неграмотный, - вдруг прав туманный афоризм?
Что означаешь ты, беспечных уст обмолвка?
Открой свой тайный смысл, продлись, проговорись.

Опять, перо мое, темным-темно ты пишешь,
морочишь и гневишь безгрешную тетрадь.
В угодиях ночей мой разум дик и вспыльчив,
и дважды изнурен: сам жертва и тиран.

Пусть выведет строка, как чуткий конь сквозь вьюгу,
не стану понукать, поводья опущу.
Конь - гением ноздри и мышц влеком к уюту
заветному. Куда усидчиво спешу?

Нет, это ночь спешит. Обмолвкою, уверткой
неужто обойдусь, воззрившись на свечу?
Вот - полночь. Вот - стремглав - час наступил четвертый.
В шестом часу пишу: довольно! спать хочу.

Сподвижник-кофеин мне шлет привет намека:
он презирает тех, кто завсегдатай снов.
...Нет счастья одного - бывает счастий много:
не лучшее ль из них сбывалось в шесть часов?

В Куоккале моей, где мой залив плескался
иль бледно леденел похолоданья в честь,
был у меня сосед - зеленая пластмасса -
он кротко спал всю ночь и пробуждался в шесть.

В шесть без пяти минут включала я пригодность
предмета - в дружбе быть. Спросонок поворчав,
он исполнял свой долг, и Ленинграда голос:
что - ровно шесть часов - меня оповещал.

Возглавие стола - возлюбленная лампа -
вновь припекала лоб и черновик ночной.
Кот глаз приоткрывал. И не было разлада
меж лампой и душой, меж счастием и мной.

За пристальным окном - темно, безлюдно, лунно,
непрочной белизной очнуться мрак готов.
Уж вдосталь, через край, - но счастье к счастью льнуло,
и завтракать мы шли, сквозь сад, вдвоем с Котом.

Пригожа и свежа, нас привечала Нина.
Съев кашу, хлеб и сыр я прятала в карман.
Припасливость моя мелка, но объяснима:
залив внимал моим карманным закромам.

Хоть знают, что приду, - во взбалмошной тревоге
все чайки надо мной возреют, воскричат.
Направо от меня - чуть брызжут Териоки,
и прямо предо мной, через залив - Кронштадт.

Я чайкам хлеб скормлю, смущаясь, что виновна
пред ненасытной их и дерзкой белизной.
Скосив зрачок ума, за мной следит ворона -
ей не впервой следить и следовать за мной.

Встреч ритуал таков: вот-вот от смеха сникну...
- Вороне как-то Бог... - нет, не могу, смеюсь,
но продолжаю: - Бог послал кусочек сыру, -
и достигает сыр вороньих острых уст.

Налюбовавшись всласть ее громоздкой статью,
но всласть не угостив, скольжу домой по льду.
Есть в доме телефон. Прибавив счастье к счастью,
я говорю: - Люблю! - тому, кого люблю.

Уже роялей всех развеялась дремота.
Весь побережный дом - прилежный музыкант.
Сплошного - не дано, а кратких счастий - много,
того, что - навсегда, не смею возалкать.

Так помышляла я на милом сердцу свете.
Согласно жили врозь настольный огнь и тьма.
Пока настороже живая мысль о смерти,
спешу благословить мгновенье бытия.

1999