HАТАЛЬЯ ГОРБАНЕВСКАЯ

ИЗ НОВЫХ СТИХОВ

	* * *
Путаница-путница,
девушка-душа,
кровь по капле спустится,
как с карандаша

буковки на чистое
пространство листа,
где вопит неистово
пуща-пустота.


	* * *
В предсонье сочиняя и забыв
наутро всё... О Господи, избавь -
не от забвения, от сочиненья,
от сонных мар, от маревных зыбей,
от вылазок без лампочки в забой,
где скоро дотрухлявеют крепленья.


	* * *
Господь!
этот воздух запустевший только плоть
душ...

Первая-то рифма каждому слышна,
а вторая - "плоть-душ",
Господи, прости меня, так ли я смешна,
дуя все в ту же да ту ж

дудку двуединую, душ плоть
выманивая на свет?
Дай мне в огороде лебеду полоть
с тою, чей восход воспет.


	* * *
По Петроградской стороне,
по проходным дворам,
двадцать пять лет тому назад
- назад или вперед? -
а нынче это не родней,
чем Люксембургский сад,
и веницейский тарарам,
и тот ночной полет

над океаном, по горам
недвижных облаков,
где пыль и даже пыль веков
навеки вмерзла в лед,
и двадцать пять минувших лет -
как один миг, как взгляд,
как листопад столетних лип
в неназванной стране...


	* * *
И виждь,
и слышь,
и дождь,
и сушь,
с очей и с уш
пыль отряхни,

смахни с плаща
капли дождя,
ты жив,
ты сущ,
как мох
и хвощ.


	* * *
Зацепляя подолом траву,
не спросясь, чего просит утроба,
проторивши в бурьяне тропу,
не отступишься тучного тропа.

И до той, Покрова-что-на-Рву,
не покатишь коляску, как встарь,
как стакан прижимая ко рту
пожелтевший стенной календарь.


	* * *
Когда глаз на затылке,
а ухо во рту,
затворись и застынь
в глухоту, глухоту.

Когда в мыслях трещотка,
а мозги на мосту,
каждой мышцею щек
в немоту, немоту.

И летучего облака
не достает
зацепившийся обок
восковой самолет.


	* * *
Расточительный парад
облаков, повисших сохнуть
на веревке бельевой.
Что мне - ахнуть или охнуть,
когда глохнет аппарат
ухо-слухо-глуховой?

Наволочкой облака
не покроет лоб рука,
не промолвит ни полслова,
не ответит на вопрос:
где он, ухо-горло-нос
маioра Ковалева?
...................
Порубивши лес на щепки,
не обломит лоб рука.
Расцепляются прищепки,
отлетают облака.


	* * *
Это волшебство, колдовство, волхвование...
Но да будет, верую, воля Твоя,
чтоб Тебя хвалило вcякоe дыхание,
а не только подобное пенью соловья,
а и мое грешное, частое, короткое,
Бог весть что бормочущее хриплою глоткою.


	* * *
И весь-то труд - глазеть в окно
автобусов и электричек,
чтобы с мотором заодно
урчал ручей журчащих строчек.

А время, вместо быть пустым,
течет и полнится журчанием,
как ключ, пробившийся в пустыне,
как луч из туч светлом нечаянным.


	* * *
охотники рыщут
по темным борам
меня зайца ищут
по рвам по буграм

а я заинька
а я серенький
в лощинку забьюсь
в щели схоронюсь

вымерзаю как
цветик синенький
в осеннем бору
на зимнем ветру

охотники рыщут
трубят в рога
меня зайца ищут
своего врага


	* * *
Тук-тук в твоей груди
ничем не знаменит,
от всех укрыть изволь
непрошеную боль,
неторопливый пот,
готовящий в расход.
Струись, эфир, гуди
от пенья Аонид.

Ночной зефир, струи
эфирные масла,
сирень и резеду,
крапиву-лебеду,
предутреннюю дрожь,
и васильки, и рожь.
Ты веришь, что ручьи
река времен спасла?