А меня толкает с кем–то из здешних завестись. Такие они какие–то, не похожи на наших. Пошли на танцплощадку, поворачиваю. А она или догадалась или что другое, ой, не хочется, жмется. Я, наоборот, идем, зову, а Таня уперлась, нет, и все. А тут навстречу Альбина с мужем, Володей. Таня обрадовалась, давайте вместе гулять! И мы уже до самого конца остались с ними. Альбине все время кажется, что Володя ее бросит. Я ему сама говорю: зачем я тебе, инвалид, даже постирать не могу, все матери отношу, мы себе с Федором одни жить будем. Слова, отмахивается Володя. Или на Тане женись, продолжает Альбина, а я себе Георгия Анисимовича возьму, правда? И меня об руку хватает, смеется. Надо будет, у тебя разрешения не спросим, говорит Володя. Такой разговор, весело проводим время. Они нас к себе позвали. Таня чего–то стала выступать: поздно, лучше завтра в лесничество приезжайте, и мы приедем, Федора с Ольгой в пруду покатаем. А тут Володя: я завтра работаю. Какая работа, напустилась на него Альбина, у тебя же за субботу отгул. Такая, отвечает Володя, осень придет, надо деньги на кооператив выложить, что мы дадим? А мне и в старой квартире хорошо, отвечает Альбина, там если грибной суп в печи сваришь, так это суп, правда, Таня?
Ой, хочу суп, загорелась Таня. А у меня есть, обрадовалась Альбина. Пошли к вам, Таня предлагает. И впереди всех побежала.
А заработать у вас как, дают, я поинтересовался. Какой начальник, говорит Володя. А я вспомнил случай. Я у того главврача когда холодильную установку налаживал, он мне говорит: я тебе дам полставки дворника, перебери распределительный щит.
Я открыл щит, а он весь черный. И все на соплях. Он у них горел не один раз. Но я взялся. Потом я уже забыл про этот щит, мы с напарником гоним монтаж, прибегает санитарка, говорит, ревизор хочет с дворником познакомиться. Не иди, говорит мой напарник, оно тебе надо, этот ревизор? Тогда ревизор сам приходит. Как же так, спрашивает, вы наладчик такой высокой квалификации, и вдруг по ведомости дворник. Внесите, пожалуйста, ясность.
А я смотрю на напарника, он хохочет, мол, дворника поймали. Это, считай, все управление будет реготать до самой прогрессивки. Тогда забудется. Что мне терять, решил, мы на своей земле.
Вот когда щит такой соберете, говорю ревизору, тогда станет ясно. А щит тут же на стене. Что ясно, он мне. Показать? Скидаю свои мокассы, становлюсь босиком на железный пол. Какое вам помещение врубить? Даже напарник глаза вытаращил. Тебе жить не надо? Спокойно, я ему, я за свою работу отвечаю. И к ревизору: ну, что включить? Рентгенкабинет, операционную? Так вы ж работали сколько, ну, день, ревизор говорит. А хоть полчаса, отвечаю, я свой труд так ценю. Писанину, говорю, я тоже смогу, а что умею я, вам не под силу. Он тогда: значит, дворник это липа?
А мне смешно. Я вашу бухгалтерию имел в виду, сказал ему. Я трудился? Трудился. И будь здоров. И все потом по нарядам получил.
А другой раз у меня с нашим инженером было, я еще вспомнил. Он с директором заелся, стал на него писать. Директора комиссия проверяет, приходит время нам прогрессивку получать, а выписано все равно что ничего. Страхуется начальство. Хлопцы злые ходят, если так будет, говорят, разбежимся. Кому это надо, на голом тарифе.
Потом на собрании этот инженер–экономист выступает, Бойко фамилия, вы, мол, незавершенные объекты в отчет вносите. Ему доказывают прямо не знаю как и парторг, и главный инженер, и мастера. Ну все! А он ни в какую. А я сказал: мы на собрании будем сидеть или план выполнять? Мне, например, утром быть на объекте, надо еще к поезду собраться, когда я успею? Весь коллектив - брито, один - стрижено. И битых три часа доказываем, потому что демократия. А у нас в отделении было так, я армию вспомнил, все с ужина идут, поют, а один никак, и еще доказывает, горло болит. Если б не доказывал, еще ничего, а он настаивает. Старшина тогда: один будешь петь, а мы слушать. А приказ не обсуждается. И пел. А у нас, говорю, коллектив план вытягивает, а один, сильно интеллигентный, строчит. А наоборот, пусть к объекту станет. И записать в протокол предлагаю: перевести на объект со сдельной оплатой. Хлопцы как зарегочут, этот Бойко гвоздь в своем стуле заколотить как следует не может, всегда брюки рваные. Закончил выступление, спрашиваю, можно идти к поезду собираться? И тут собрание как загремит: отпустить! Все за меня.
Я к выходу иду, слышу, директор говорит, можно, мол, понять возмущение рядового труженика, но поправить его относительно мер воздействия надо. Ведь мы располагаем законными средствами обуздания клеветников. По голосу слышу, моим предложением доволен, а для виду какой он правильный показывает. А я решил: мне твоя дипломатия ни к чему, я как подумал, так и врезал. А надо будет, и тебе врежу!
Ну, правда, говорит Володя и чему–то улыбается. Невзирая на лица. Только тут же надо на увольнение подавать. Вообще, хорошо посидели. А грибов я тогда первый раз в жизни ел столько, и суп грибной, а потом блюдо грибного паштета Альбина на стол выставила. А у нас редкость. Возвращаемся обратно, а навстречу Люся, не одна. Домой–то скоро думаешь, спрашивает Таня. Как же, старшая. Мы не задержим, отвечает парень. А идут в другую сторону. Дальше идем, вон Якова окна, показывает на большой дом Таня. Ну, у вас кодло, говорю, куда ни пойдешь, наткнешься. Это еще не все, хвастает Таня, вот завтра дядя Коля и тетя Тоня своего Кольку в армию провожают, там увидишь, они нас пригласили. Пойдем завтра? А я вдруг выпалил, вырвалось: мы с тобой когда–нибудь одни, без посторонних, встретиться можем или только по гостям мотаться будем? Вообще–то можем, задумалась Таня. В Алабино можем, там у Лены квартира пустая, она на три года на Север завербовалась. Что за Лена? Сестра, делает большие глаза Таня, а ты не знал? Когда пойдем, задаю вопрос. А Таня плечами пожимает: ага, думаешь, у мамы ключи взять легко, они у нее на комоде, на самом видном месте лежат. А ты другие положи, похожие. Ой, правда, засияла. И снова на миг голову к моему плечу прислонила. Вон видишь, скамейка, показывает на кусты. Сидели не знаю сколько. И опять она мне начала нравиться.
На другой день я из гостиницы пораньше к ней. А она еще в кровати. Манит меня пальцем. Наклонись, что скажу, велит. И на ухо: Жора, съезди, пожалуйста, в лесничество за картошкой, а то мама меня шлет. Только скажи, сам вызвался. А мне что? Пока она встанет, пока перед зеркалом, почему не поехать?
Мария Федоровна, иду в кухню, дайте во что взять, картошку привезу. Даже расстроилась, вмиг смекнула. Таня, ты что семью нашу позоришь, из кухни, за две комнаты начинает ей выговаривать. И в спальню вперевалку заспешила. У нас, слышу оттуда, такого не было, чтоб мужчина, к тому же гость, по хозяйству. Да какой он гость, перебивает Таня, какой гость, Георгий Анисимович женится на мне. Голос с улыбкой, мол, уже готов. Едва сдержался, а то бы крикнул: подожди ощипывать, еще не пойман! Думаю, стерплю, сначала в Алабино. И ни слова не сказал. Привез картошки. Таня еще в кровати. За месяц, говорит, отоспалась, потягивается. Ты посиди возле, а я еще полчасика, ладно? Пока мама картошечки изжарит. Через минуту смотрю, уже спит. Не уважает.
Ради кого сюда приехал, опять мысли. Да у меня дома таких навалом. Та же Надя хотя бы. Она от меня почему ушла? Она в общежитии жила, говорила, что обстановку общежития не переносит: то у нее утюг горячий из–под рук унесут, то кто–то в ее платье на танцы побежит. Мечтала вырваться в свой угол.
А я, дуpак, послушал Васыля. Приведешь, мол, ее домой, она останется ради жилплощади. А не ради тебя. Хочешь проверить, говори, что у тебя ничего нет. Тогда безошибочно. И Леня тоже набросился: ты дурной, рисковать квартирой? И я закрыл собственную квартиру, нашел комнату на Юго–Западе, вот, говорю Наде, где я снимаю площадь. А хозяйка моя работала в студенческой столовой, сутки там, трое дома, и как только Надя приедет, стучится поговорить, скучает. Не было изоляции. Но главное - на Надю действовало, что хозяйка продавала соседям продукты из столовой. Я твою хозяйку видеть не могу, чем хвастает, какой хороший сливовый сок принесла. Не сердись, рыбу тебе недожарила, не могла вынести ее присутствия. Даже соль тащит! Тебе это надо, я Надю успокаиваю. Она у тебя этот сок унесла? А Надя свое: замолчи, здесь в сто раз хуже, чем в общежитии, те просто не воспитаны, а сюда мне ходить - что нож острый.
Утром проснется успокоенная. Приедешь, говорю, после смены? Приеду. И не приезжает, и вот ждешь ее, думаешь, вернется, все про квартиру расскажу. Посажу в такси, привезу домой, на Приморскую. А увидимся, чувствую: ну как признаться, что столько времени дурил человека? И молчу.
В смысле материальном вообще ее с Таней нельзя сравнить. Тут я рублей полста уже бухнул, не считая дороги. И это за три дня. А с Надей возьмешь на ужин что в соседнем магазине найдется, вина она не пила, дашь с собой в общежитие сто граммов семечковой халвы, она обожала, и все. Еще ручкой помашет из трамвая. Довольная. Один всего раз повел я ее в ресторан. Заказал «цыплят–табака». И то она оправдывалась, мол, не думай, мне этого не надо.
Сижу я на стуле, сижу, вспоминаю. Но только к двери, Таня, не открывая глаз: куда? Пойду хоть с Ольгой поиграюсь, прошу. Сиди, велит. Ты что не слушаешь меня? А я решил, не буду связываться. Вот поедем в Алабино. Разглядываю комнату от скуки, а в ней комод со всякой косметикой, лентами, клок волос на комоде, наверное Люсиных, Танины потемнее, выключатель вылез из стенки, висит на проводе, надо бы алебастром прихватить, в углу на стене пузырится одежда, а под ней обуви детской, всех размеров! Прямо никак поспать не дашь, скрипишь стулом, вдруг говорит Таня со злостью и как закричит: чего на халат уселся? А халат на спинке стула висит. Ну где я уселся? Ты думаешь, что говоришь? Тогда она другим тоном, с улыбкой: ну, что вскочил? Подай халат. Села на кровать, кое–как халат запихивает на себе, я к ней, а она брови хмурит, удивлена: что ты, как можно! Сел, курю и только одно в голове, вот приедем в Алабино, подожди, я тебе эту дразнилку припомню.
Только к вечеру выбрались на проводы. Пока московская тетка приехала, Лариска пока костюм отгладила Алексею Павловичу, Таня со щипцами для волос по комнатам носится. Тут Альбина с Володей приходят: готовы? Потом Яков с женой, не помню, как ее звать. Вышли мы, чуть не всю улицу заняли.
Пришли. Таня меня предупреждает: Витек и Яков напоить тебя хотят, я слышала, как они сговаривались, жениха, мол, свалим. Меня, переспрашиваю. Они? И стало смешно. Учту, пообещал. И к этим: наливайте себе и мне. Налили? Теперь. Что вы выпьете вдвоем, то я один. Идет? Они переглянулись, согласны. И мы поехали. Ну вот, говорит Таня, теперь весь вечер одной пропадать. Пожалел. Танечка, вот увидишь, успокаиваю ее. Ладно, она отвечает, уже не надо.
Сидели, сидели, потом вывалились на лестницу покурить, квартира маленькая, гости еще площадку лестничную заняли, и еще на лестнице вдоль перил стоят, один выше другого. Я стою с хлопцами, тут Лариска ко мне проталкивается. Дядя Жора, а где Таня? Мама спрашивает. А я откуда знаю, отвечаю, я как вылез из–за стола, с Витьком и Яковом стою, скажи маме, у них тоже мотоциклы, мы обсуждаем. Потом, не знаю сколько времени прошло, вдруг Яков и Витек наверх уставились, на лестницу на чердак, потому что мы на площадке пятого, последнего этажа стояли. А оттуда, с чердака, Мария Федоровна спускается и перед собой Таню гонит, обе красные, сердитые. Вдруг Мария Федоровна трах дочь по щеке, я даже не поверил, подумал, она шутит или что, хватает Таню за руку и вталкивает в квартиру. Через сколько времени опять ко мне Лариска: дядя Жора, вас мама зовет. Сейчас, говорю. Сейчас он придет, поддерживают меня хлопцы.
А потом случайно поднял голову, вижу, сверху, с чердака, откуда Мария Федоровна Таню увела, спускается такой фраеристый парень, патлатый, он за столом против нас сидел. Таня мне сказала, он такой шалопай, его Виленом зовут, в оркестре на танцах играет. У нас тут все девчонки по нему мрут, а он женатый. Тут меня кто–то за руку, смотрю, сама Мария Федоровна, и с таким выговором мне: вы зачем же Таню одну оставляете, ведь вместе пришли, нехорошо. А мне приятно, вот как я нужен. Позарез. Но Витек и Яков меня не отпускают, ладно, мол, мать, мы скоро тебе его вернем. И мне подмаргивают, а я и так знаю, отчего у них пиджаки пузырятся. Ага, скоро, тоже говорю. А Мария Федоровна на них: будет вам! Те смолкли как по команде.
