Разглядываем мы втроем семейный альбом, Ольга посредине, постепенно в комнате пустеет, гости кто куда, Мария Федоровна приходит забрать Ольгу спать, а та ни в какую. Останешься с дядей Жорой и мамочкой, спрашивает Мария Федоровна. А бабушка без тебя не уснет. А я с тобой не буду больше спать, говорит Ольга, буду с мамочкой и дядей Жорой. Те хохотать, очень довольные. В общем, бьют клин. А мне что, пускай. Таня сладко–сладко потягивается. А мне завтра на смену не надо, взяла отгул на два дня. Мама, ты на завтрак нам приготовь чего–нибудь вкусненького, картошечки, что ли, мы одиннадцатичасовой электричкой в Москву, да? Меня спрашивает. А отец в лесничестве, говорил, будет ждать, даже огорчилась Мария Федоровна. Ну его, лесничество! Приготовь завтрак, бери Ольгу и езжай с ней в лесничество сама. А мы на другой день приедем, да? Опять со мной советуется. Георгию Анисимовичу по Москве походить хочется! Ольга, ты спать пойдешь или нет, сердито прикрикнула Таня, и вдруг Ольгу подхватила и такое подняла с ней, визг, хохот, что Мария Федоровна всполошилась: Таня, Ольга, вы что, с ума посходили, соседей перебудите! Сказать правду? Я Таню с Ольгой в охапку, и пошло веселье. Кружимся, радиола гремит. Люся пришла с гулянья, стала в дверях, на нас смотрит. Давно в коридоре выговаривал, наверное, подумала обо мне. А меня как будто что–то отпустило, так весело, так хорошо. Ни о чем не думаешь, что с тобой в эту минуту, в том и весь ты.
И тут Мария Федоровна вдруг говорит, чего вам в гостиницу в такую поздноту идти, я лучше вам на диване постелю. И Люся тоже мимоходом, когда уходила: правда, зачем? А Таня смотрит в сторону, и глаза у нее какие–то стеклянные стали. Как будто подарка ждет обещанного, боится, что не отдадут. Ладно, соглашаюсь, стелите.
Даже не знаю, до скольки мы сидели на постеленном диване, Ольга с нами, тараторила–тараторила, а потом вдруг голову мне в колени уткнула, и молчок. Таня отнесла ее к бабушке, сама плюх на диван и удобно калачиком свернулась. Садитесь поближе, чего вы на краешке? А я как на иголках: а если Танино кодло со мной что задумало? Может, они сейчас за дверью притаились, только мы с Таней что начнем, ввалятся. Еще с дружком из милиции для протокола. Мне хлопцы говорили, были случаи. Решительно подымаюсь. Надо возвращаться в гостиницу, говорю. А у нее вырвалось: так вы ж обещали! Ой, ну никому нельзя верить. И что–то еще пробормотала, вроде бы все аферисты. Замолкла, заплакала, мне послышалось, увидеть–то ничего нельзя толком, темно, желтеет грибок–тоpшеp в конце комнаты, и все.
Снимаю пиджак, ложусь рядом с Таней, присматриваюсь: улыбается, а глаза мокрые, плакала. Мне ее жалко стало, и я говорю: Таня. Нет, отвечает, вот распишемся, тогда. И голос неприятный. Ладно, соглашаюсь, завтра подадим заявление. Как подадим - тогда, твердит. Я с другой стороны заход: я тебя так до утра буду уговаривать? Нет, говорит, я сейчас уйду. И не уходит.
И тут слышу вроде шаги в коридоре. Как ветром меня сдуло. Не успел сообразить, что делаю, а уже на ногах и пиджак на мне. Ой, не уходите, спохватывается Таня, ну посидите еще немного! Хитрая. Открываю из комнаты дверь, а Таня как вцепится в меня и одно твердит: ну, останьтесь, ну, не уходите. Посидите со мной просто так. Очень прошу вас.
Минут двадцать, не соврать, стоим у дверей. И так она просила остаться, так просила. И не как–то, а за рукав держит! А мне от этого еще больше не по себе. Вырвался.
Иду по улице, обстановка другая, на душе легко. Рад, на луну смотрю, ветерок свежий ночной на лице, верхушки тополей, замечаю, с одной стороны светлые, как алюминиевое литье.
Открывает мне дверь дежурная по гостинице, демонстративно переводит взгляд на часы напротив входа, для опоздавших они их повесили, что ли, а там полтретьего. Настроение у меня - вот! Дал ей рубчик. Она даже рот раскрыла, так удивилась.
Утром проснулся, пошел в кафе, позавтракал. Иду по городу, смотрю. Солнце, хорошая погода. Все хорошо, одно только: если б можно было не идти к Тане. Познакомился бы с городом, а потом в Москву бы махнул, она рядом. Поехал бы в Химки, там шлюзы посмотреть. В общем, куда хочу. И замечаю, девушки мне улыбаются. Чего я запаниковал с женитьбой? Как будто мне завтра на пенсию.
Пошел к Тане, ноги чуть не волоча, так не хотелось. Хоть попрощаюсь, думаю. Позвонил. Слышу, кто–то топочет со всех ног дверь открыть. Лариска. Входите, входите! Таня перед зеркалом, шкаф открыт, вещей накидана вся комната, на диване, на столе, на стульях. Даже на полу лоскуты, ленты. Увидела меня, и такая радость. Ну что так долго, негромко. И опять голову на миг к моему плечу прислонила. Мама, кpичит во все горло, давай завтракать, пришел! Как будто ничего вчера не было.
Лариска, Валя вертятся вокруг нее, приказы выполняют, это подай, то забери. Вдруг крик: Таня, это мое! Нет, мое! Ольга откуда–то прибежала, за ней Мария Федоровна с чашкой: Ольга, а молоко? А та прямиком к радиоле, бросила звукосниматель на пластинку, запрыгала посреди комнаты в валеночках, танцует.
Таня на нее: ты мне здесь будешь долго мешать? Чем она тебе мешает, говорю. Лучше бы одевалась поскорей, электричку пропустим. А заявление, уставилась на меня Таня. Какое заявление? Как какое заявление, уже почти плачет. А в загс? Вдруг бежит к дивану, тряпки всякие с нее сыплются, бабах головой в подушку. Мама, он уже не хочет! Ой, аферист, кричит, ой, сердце заболело!
Музыка гремит, эта на диване бьется, Ольга пляшет. Ну, что опять такое, появляется Мария Федоровна, что вы не поделили? На, выпей, сует Тане стакан. Не пойму я вас что–то, к нам обоим обращается Мария Федоровна, договорились, так чего время терять, а нет, незачем кричать, это уже к Тане, не хочет человек, не проси. И голос явно недовольный мною.
Да, обиженно отзывается Таня в подушку, сам вечером сказал: завтра. Ну, сказал, соглашаюсь. А только что ты что мне сказал, набрасывается на меня Таня. Ну, что я сказал, спрашиваю. А какое заявление, кто сказал? Ну и что, какое заявление. Ой, все равно, ты не хочешь, безнадежно откликнулась. Мама, что ты мне дала, я тебя чай просила? Валидол подай! И снова уткнулась в подушку.
Сижу, молчим, даже Ольга притихла, присматривается к Тане. А девочки как ни в чем ни бывало ковыряются в шкафу.
Поди сюда, неожиданно говорит Таня. И хлопает рукой по дивану рядом с собой: садись. Мою руку забрала и лицо от слез вытирает ею. А лицо у нее горячее–горячее и шершавое, как бархатка–наждак.
Мария Федоровна, похоже, встревожилась, то такой шум, а потом ни звука из комнаты не доносится. Почти вбежала и прямо рассердилась: завтракать–то будете, что ли? Ничего у тебя, Таня, не поймешь. Какая–то бестолковая. Да, объясняет Таня, если мне нервы треплют. И так из магазина придешь вся больная, а тут еще дома. Не хочу уже никакого заявления. Но голос такой, слышу, вот–вот рассмеется. И тут она отбрасывает мою руку и как расхохочется.
И у меня настроение исправилось. Мы с Ольгой едем в Москву, объявляю, игрушки покупать. Бабахнул первое, что пришло в голову. Да ты что, вылупила на меня глаза Таня, простудить ее в электричке хочешь? Там знаешь, какие сквозняки! А ты как возила, спрашиваю. Так то я. Вот и езжай с нами, кто запрещает. Мама, мы поедем, а, встрепенулась Таня. А Мария Федоровна слушает наш разговор, молчит, и вижу, так замученно, как у нас говорят, улыбается чему–то про себя. Может, что уже в летах, никто никуда не зовет. Что ж, отвечает со вздохом, хочешь ехать, езжай.
А Таня уже у зеркала, Валю, Лариску растолкала, пропустите, командует старшая сестра. Мы с Ольгой гуляем на улице перед окнами, гуляем, а эта все не нарядится. Наконец выходит к нам, и что на ней? Одно платье. И это битый час!
Ой, она удивилась, это я еще быстро, знала, что ты сердишься. Побежали, вон автобус до вокзала. И мы поехали. Я вообще в Москве был первый раз, еще когда на действительной. Нас везли через столицу и дали увольнительную на ознакомление. Что мы тогда увидели? Первым делом на Красную площадь, но мавзолей был на ремонте, не повезло, но напротив в ГУМе я зажигалку купил, еще высотное здание посмотрели на какой–то площади. И Третьяковку - один среди нас был, уговорил. И все. Но впечатлений вот так, по горло.
И вот снова еду в Москву, уже с семьей. Заняли всю скамейку в электричке. Покупаю у разносчика в вагоне конфеты - беру три. Каждая вот такая. В кукольный театр пошли, тоже три билета. А еще Детский мир предстоит. Щупаю в кармане деньги, сколько осталось. Я когда к Тане шел, не думал о подарке. В кармане было карбованцев двадцать пять, и ладно. А подарок надо купить, чтоб это был подарок. Не цветной карандаш. А мне родной дядька принес на праздник цветной карандаш. Не новый, зато толстый. Дядька, правда, пенсионер, инвалид, а время после войны, не ахти, но подарок его я запомнил. И начинаю волноваться. Ругаю себя: без полтинника не выходи!
Приехали в Детский мир. Говори, какая тебе кукла нравится, я Ольге. Она подбегает к стойке: вот эта! Самая здоровая. Меня в жар. Ну, влип, считаю. С ходу продавщице: выписывайте чек. Смотрю, не то 16, не то 46 пишет, то ли хвостик с загогулиной у единицы, то ли четверка недорисованная. Не выдержал: вы что, не можете чек толком нарисовать, продавщице. Самый настоящий стресс с таким обслуживанием, одни нервы. А та говорит: тут ясно написано - шестнадцать. Вот это подарок! Спасибо, девушка, и бегу в кассу. А тут Таня, может, платье, так неуверенно говорит, у нее этих кукол навалом. А я думаю - опять переживать? С меня хватит. Раз купили, значит все, говорю. А в вагоне и Тане понравилась кукла, не хуже Ольги с ней забавлялась.
Ну, и еще в том же Детском мире мы кафе посетили. И так хорошо неожиданно посидели. Столик у окна, мы с Ольгой сидим, Таня на подносе все тащит. За окном машин - стада! Памятник Дзержинскому. Прохожие, газетный киоск, лотошники. Сидишь, как в кино.
Пойдемте в Третьяковку, вдруг говорю. А почему захотелось, не знаю. В тот раз, солдатом, курил на улице, пока остальные досматривали. Куда, удивилась Таня, уже поздно. Поздно так поздно. А приехали домой, вообще уже темно. Ба–аб, кричит Ольга, смотри, кукла! Мария Федоровна восхищается, ой, какая у тебя кукла, шестнадцать рэ, с гордостью говорит Таня.
А мне еще веселее после таких слов. Оценили. Пошли, к Тане обращаюсь, погуляем? Пошли, вся засияла. Идем туда, где музыка играет. Вдруг Таня вперед выходит. Посмотри, просит, правду Толя говорил, у меня ноги кривые? Может, у него самого кривые, отвечаю. Тогда она с облегчением снова взяла меня об руку. Дурачок настоящий, с насмешкой о своем первом муже. И ко мне: правда?
Идем дальше, вижу танцплощадка. Часто сюда бегала? Что ты, удивилась. К кому тут бегать? Одна неполная средняя. А на площадке и вокруг толпа, увидишь разве, кто неполная средняя, кто полная. Поверил. А навстречу нам по аллее Танины знакомые девчонки, все с мужьями. А где эти взяли, спрашиваю, спутников жизни, если у вас дефицит? А у нас же, в нашей школе. Ну и как, хорошо живут? Только и знают из загса в суд бегать: или заявление на брак отбирают, или на развод подают. Да какие это мужья, подумай. Хорошо, если переэкзаменовки нет. А воинских частей у вас тут много, напоминаю. Так солдатик что, отвечает. Ему восемнадцать. Девятнадцать уже редкость, чтоб свободный был, уже застолбили. Да и радости от него! Когда еще увольнение дадут, жди. А офицеры, они, думаешь, лучше? Эти вообще: жену имеет и еще на танцы зовет. А если что не понравится ему, еще и даст, будешь помнить. Правда. Аллка из моего магазина, кассирша, заметил? Ты у нее чек выбивал. Хорошенькая. У нее мальчишечка на полгода моложе моей Ольги. Ну и вот. Заходит этот капитан к ней в комнату и бац ее по щеке. За то, что на свидание не пришла. Правда. Только за это. А солдатик сидит ни жив, ни мертв. А солдатик откуда взялся, спрашиваю. А он с ней встречался, обещал жениться. Письмо написал матери в деревню, что приедет с невесткой. Аллка в магазин приносила, показывала. Ну и что? Демобилизовался, и уже четыре месяца, даже больше, ни слова. А она взяла и написала: еду к тебе. Нарочно, чтобы проверить. Это я ей посоветовала, мы вместе черновик писали. Все равно без толку, даже вздохнула Таня. Он уже давно расписался, небось, мамаша подыскала. Уверена. А чего осуждать, кому нужна с ребенком? А красивая. Придешь в магазин, обрати внимание. Лучше тебя? Лучше, не сравнить. Ноги у нее прямые, и вот видишь у меня на щеке, бородавка это или что, так надоела! А капитан тоже знаешь какой грубиян. Пристанет, сил нет. А не соглашаешься, остановит машину на полдороге в военгородок: вылезай. А куда вылезешь, когда дождь хлещет, дорога вся в мазуте, откуда–то взялся, а ты в туфельках замшевых, ни разу не надеванных, шестьдесят семь рэ им цена. И терпишь.
