Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 1998, 5

Разговоpы с Иосифом Бродским. Детство и юность в Ленингpаде. Аpесты, психушки, суд.


 

 

СОЛОМОН ВОЛКОВ

РАЗГОВОРЫ С ИОСИФОМ БРОДСКИМ

<...>

АРЕСТЫ, ПСИХУШКИ, СУД

Волков. Иосиф, я хотел расспросить вас о вашем процессе в 1964году, о ваших арестах и пребывании в советских психушках. Я знаю, что вы об этом говорить не любите и чаще всего отказываетесь отвечать на связанные с этим вопросы, но ведь мы сейчас вспоминаем о Ленинграде, и для меня "дело Бродского" и процесс- это часть ленинградского пейзажа тех лет. Так что если вы не против...

Бродский. Вы знаете, Соломон, я не за и не против. Но я никогда к этому процессу всерьез не относился- ни во время его протекания, ни впоследствии.

Волков. Почему вдруг вся эта машина раскрутилась? Почему именно Ленинград, почему вы? Ведь после кампании против Пастернака в 1958году советские власти некоторое время громких литературных дел не затевали. Что, по-вашему, за всем этим стояло?

Бродский. Сказать по правде, я до сих пор в это не вдавался, не задумывался над этим. Но уж если об этом говорить, то за любым делом стоит какое-то конкретное лицо, конкретный человек. Ведь любую машину запускает в ход именно человек- чем он, собственно, и отличается от машины. Так было и с моим делом. Оно было запущено в ход таким Лернером, царство ему небесное, поскольку он, по-моему, уже умер.

Волков. Это тот Лернер, который в ноябре 1963 года напечатал в ленинградской газете направленный против вас фельетон "Окололитературный трутень"?

Бродский. Да, у него были давние "литературные" интересы. Но в тот момент главная его деятельность заключалась в том, что он руководил "народной дружиной". Вы знаете, что такое была "народная дружина"? Это придумали такую мелкую форму фашизации населения, молодых людей особенно.

Волков. Я знаю. У меня даже был один знакомый дружинник, редкостный идиот.

Бродский. Главной сферой деятельности этой дружины была гостиница "Европейская", где останавливалось много иностранцев. Как вы знаете, она расположена на улице Исаака Бродского, так что, может быть, этот господин стал проявлять ко мне интерес именно из этих соображений? Охотились они главным образом за фарцами. И, между прочим, когда эти дружинники фарцовщиков шмонали, многое у них прилипало к рукам- и деньги, и иконы. Но это неважно...

Волков. Ваш арест в 1964 году ведь был не первым?

Бродский. Нет, первый раз меня взяли, когда вышел "Синтаксис"- знаете, Алика Гинзбурга мероприятие?

Волков. Это рукописный поэтический журнал, который выпускался в Москве? Кажется, в конце 50-х годов? И кто вас тогда брал- милиция или КГБ?

Бродский. КГБ. Это было вообще в незапамятные времена.

Волков. Чего же они тогда от вас хотели?

Бродский. А это совершенно непонятно, чего эти люди хотят. Я считаю, что эта контора- КГБ- как и все на свете, является жертвой статистики. То есть крестьянин приходит в поле- у него не сжата полоска одна. Работяга приходит в цех- его там ждет наряд. А гебешники приходят в свой офис- у них там ничего, кроме портрета основоположника или "железного Феликса", нет. Но им чего-то надо ведь делать, для того чтобы как-то свое существование оправдать, да? Отсюда зачастую все эти фабрикации. Это все происходило во многом не потому, что советская власть такая нехорошая, или, я не знаю, Ленин или Сталин были такие злые, или еще какой-нибудь дьявол где-то там крутится, да? Нет, это просто бюрократия, чисто бюрократический феномен, который- при полном отсутствии проверяющих инстанций- расцветает самым махровым цветом и начинает черт знает чем заниматься.

Волков. У меня тоже всегда было ощущение, что КГБ работает на чисто бюрократической основе.

Бродский. Я думаю, что в принципе идея ВЧК, то есть идея защиты революции от ее внешних и внутренних врагов- подобная идея более или менее естественна. Если, конечно, принять естественность революции- что, в общем, уже вполне неестественно. Но со временем это неестественное порождение обретает какой-то натуральный, естественный вид, то есть завоевывает определенное пространство. То есть, когда вы спите, то ночью должны же запирать дверь на замок, да? Это вполне естественно. Чека- это такой замок, как и полагается. Вы ставите человека на часах, и он стоит. Но у этого человека должен быть какой-то командир, а у этого командира- еще кто-то, за ним надзирающий, и так далее. А в случае с КГБ все произошло совершенно наоборот. То есть за этим часовым догляду никакого не было. Он и заснуть мог, и тебя же штыком заколоть мог. И начиналась кутерьма! Я думаю, девяносто процентов деятельности госбезопасности- это просто фабрикация дел. Вы ведь встречали, наверное, людей, которые сами себе придумывают занятие, лишь бы чем-нибудь заняться?

Волков. Сколько угодно!

Бродский. Так вот, гебешники- это именно те люди, которые придумывают себе занятие, потому что прямых дел у них, в общем, нет. Ну кто там в России вообще занимается свержением государственного строя? Да никто!

Волков. Во всяком случае, на нашей памяти...

Бродский. Да, на нашей памяти. Может быть, если до тридцать седьмого года кому-то и приходило в голову поставить наверху кого-нибудь другого, то после тридцать седьмого подобные идеи вряд ли уж возникали. И ни о каком оружии на руках у населения речи уже идти не могло. Может быть, в порядке исключения. И с подобными делами вполне могла бы справиться милиция. Но не тут-то было! И поскольку эти чуваки из госбезопасности существуют, то они организуют систему доносов. На основании доносов у них собирается какая-то информация. А на основании этой информации уже что-то можно предпринять. Особенно это удобно, если вы имеете дело с литератором, да? Потому что на каждого месье существует свое досье, и это досье растет. Если же вы литератор, то это досье растет гораздо быстрее- потому что туда вкладываются ваши манускрипты: стишки или романы, да?

Волков. То есть вы сами производите материал для досье госбезопасности!

Бродский. И в конце концов ваше дело начинает занимать на гебешной полке неподобающее ему место. И тогда человека надо хватать и что-то с ним делать. Так это и происходит: некая, как бы это сказать, неандертальская версия компьютера. То есть когда поступает избыток информации, человека берут и начинают его раскручивать, согласно ихнему прейскуранту. Все очень просто.

Волков. Значит, ваши неприятности с КГБ начались с момента появления ваших стихов в "Синтаксисе"?

Бродский. Да, а потом было так называемое "дело" Уманского.

Волков. Насколько я помню, дело Уманского упорно муссировалось властями на вашем процессе. А в чем именно оно заключалось?

Бродский. А оно, между прочим, тоже ни в чем не заключалось. Все началось, когда мне было лет восемнадцать, а Шурке Уманскому, наверное, лет двадцать. И мы познакомились с человеком по имени Олег Шахматов. Он был старше нас, уже отслужил в армии, был там летчиком. Из армии его выгнали- то ли по пьянке, то ли потому, что он за командирскими женами бегал. Может быть, и то, и другое. Он мотался по стране, не находил себе места, потом каким-то образом сошелся с Уманским и устроился на работу в Ленинграде- к

ажется, в геофизическую обсерваторию имени Воейкова. А Уманский больше всего на свете интересовался философией, йогой и прочими подобными делами. Дома у него была соответствующая библиотека. И Шахматов начал читать все эти книжки. Представляете себе, что происходит в голове офицера советской армии, военного летчика к тому же, когда он впервые в жизни берет в руки Гегеля, Рамакришну, Вивекананду, Бертрана Рассела и Карла Маркса?

Волков. Нет, не могу.

Бродский. У него в голове происходит полный бенц! Между тем Шахматов был человеком весьма незаурядным: колоссальная к музыке способность, играл на гитаре, вообще талантливая фигура. Общаться с ним было интересно. Потом произошло вот что: он отлил в галоши и бросил их в суп на коммунальной кухне в общежитии, где жила его подруга,- в знак протеста против того, что подруга не пускала его в свою комнату после двенадцати часов ночи. На этом Шахматова попутали, дали ему год за хулиганство. Он загремел, потом освободился, опять приехал в Ленинград. Я к нему хорошо относился, потому что мне с ним было очень интересно. Когда вам двадцать лет, вам все интересно. А тут- пестрая биография, летчик. Все как полагается.

Волков. Действительно, пестрая биография, ничего не скажешь!

Бродский. Потом Шахматов снова уехал и объявился в Самарканде, где, сбежав со своей собственной свадьбы, стал учиться игре на гитаре в местной консерватории и жить со своей преподавательницей, которая была довольно замечательная дама, армянка. Одновременно он преподавал музыку в местном Доме офицеров. И вот он стал призывать меня в гости- знаете, эти цветастые письма из Средней Азии?

Волков. Догадываюсь. Я ведь в Средней Азии родился, в Ходженте.

Бродский. А мне в Среднюю Азию всю дорогу хотелось! Тут я заработал какие-то деньги на телевидении, фотографиями, и смог отправиться в Самарканд. Мы с Шахматовым были там крайне неблагополучны: ни крыши над головой не было, ни черта. Ночевали бог знает где. Вся эта история была, между прочим, чистый роман-эпопея. Короче, в один прекрасный день, когда Шахматов в очередной раз жаловался мне на полное свое неблагополучие (а он считал, что очень натерпелся от советской власти), нам пришла в голову идея- не помню, кому именно... скорее всего, мне... Короче, я говорю Шахматову: "Олег, будь я на твоем месте, я бы просто сел в один из этих маленьких самолетов, вроде ЯК-12, и отвалил бы в Афганистан. Ведь ты же летчик! А в Афганистане дотянул, куда бензину бы хватило, а потом пешком просто бы дошел до ближайшего города- до Кабула, я не знаю".

Волков. И как Шахматов на эту идею отреагировал?

Бродский. Он предложил бежать в Афганистан вдвоем. План был таков. Мы покупаем билеты на один из этих маленьких самолетиков. Шахматов садится рядом с летчиком, я сажусь сзади, с камнем. Трах этого летчика по башке. Я его связываю, а Шахматов берет штурвал. Мы поднимаемся на большую высоту, потом планируем и идем над границей, так что никакие радары нас бы не засекли.

Волков. Это же киплинговская эскапада!

Бродский. Не знаю, насколько этот план был реален, но мы его обсуждали всерьез. Шахматов все-таки был старше меня лет на десять, да вдобавок был летчиком. Так что он должен был знать, о чем идет речь.

Волков. Насколько я знаю, в вашем деле побег, как таковой, не фигурировал, а только подготовка к нему. Что же вас остановило?

Бродский. Дело в том, что изначально это была все-таки моя идея. И я, конечно, подонок и негодяй. Потому что, когда мы уже купили билеты на этот самолет- все четыре билета, все три сиденья, как полагается,- я вдруг передумал.

Волков. Испугались?

Бродский. Нет, все было по-другому. За час до отлета я на сдачу- у меня рубль остался- купил грецких орехов. И вот сижу я и колю их тем самым камнем, которым намечал этого летчика по башке трахать. А по тем временам, начитавшись Сент-Экзюпери, я летчиков всех обожал. И до сих пор обожаю. Вообще, летать- это такая моя сверхидея. И когда я приехал в Штаты, я в первые три или четыре месяца даже брал уроки пилотирования. И даже летал- садился и взлетал! Ну, это неважно... Колю я, значит, эти орехи и вдруг понимаю, что орех-то внутри выглядит как...

Волков. Человеческий мозг!

Бродский. Именно так. И я думаю- ну, с какой стати я его буду бить по голове? Что он мне плохого сделал, в конце концов? И, главное, я этого летчика еще увидел... И вообще, кому все это надо- этот Афганистан? Родина-не родина- этих категорий, конечно, не было. Но я вдруг вспомнил девушку, которая у меня о ту пору была в Ленинграде. Хотя она уже была замужем... Я понял, что никогда ее не увижу. Подумал, что еще кого-то не увижу- друзей, знакомых. И это меня задело, взяло за живое. В общем, домой захотелось. В конце концов- вокруг Средняя Азия, а я все-таки белый человек, да? Словом, я сказал Олегу, что никак не могу пойти на этот номер. И мы разными путями вернулись в Европейскую часть СССР. Потом я видел Шахматова в Москве, где он более или менее бедствовал. А через год его взяли с револьвером в Красноярске.

Волков. Это и было началом дела Уманского?

Бродский. Да, потому что Шахматов- видимо, испугавшись, что ему дадут еще один срок,- заявил, что объяснит факт хранения револьвера только представителю госбезопасности. Каковой представитель был ему немедленно предоставлен, потому что в России ничего проще нет. Там это как здесь quick coin laundry ["Быстрая прачечная"- прачечная самообслуживания.].

<...>

 





Версия для печати