АНДРЕЙ СТОЛЯРОВ

ВСЁ В КРАСНОМ

Рассказ

Крысы неслись через двор, повизгивая от возбуждения. Ближняя, с жесткими, как зубная щетка, усами, с ходу перемахнула низенькую ограду газона, зацепилась, по-видимому, о выгнутую трубу, шлепнулась брюхом в траву и обиженно заверещала. Две другие- цап-цап-цап коготками- промчались по шерстистому телу.

Двигались они на задних лапках, но удивительно быстро. В глазах- сладкий блеск, на влажных ощеренных зубках- нитки слюны.

-Туда!..- придерживая дверь парадной, сказал я обомлевшей Эльвире.- Налево под лестницу, потом- дуй отсюда!..

-А ты как же?

-Давай-давай!..

Она лишь пискнула что-то в ответ. Хлопнула задняя дверь, и от потока воздуха качнулась лампочка, свисающая на перекрученных жилах. Уродливая горбатая тень вздела руки по направлению к улице. У тени была вытянутая звериная морда, груши ноздрей, а позади головы- шипастый гребень, защищающий шею. Уже не руки, а лапы скребли тусклый воздух. Я не сразу догадался, что тень эта- от меня. Вот, значит, как я сейчас выгляжу. Хотя понять было можно. Похрустывая, распрямлялись в спине могучие позвонки, мышцы в пред

вкушении боя мелко подергивали конечности, свет в парадной приобрел тревожно красноватый оттенок. Главное же, как набат, ударили запахи: кислый кошачий, раздражающий тем, что забивал остальные, человеческий душный, десятилетиями отстаивавшийся в лестничной клетке, запах подгорающей где-то наверху изоляции, запах пролитого мазута, запах ржавчины, выстарившийся мертвый запах краски от стен.

Ноздри мои затрепетали. Я был в отчаянии. Только-только договорились с Эльвирой, что она у меня сегодня останется. Целых три месяца спорили из-за этого. То есть спорил и горячился, разумеется, я; Эля пожимала плечами и отвечала с оскорбительным недоумением: "Зачем мне это нужно?" Наконец, сегодня после кафе сказала: "Поздно что-то, не хочется тащиться через весь город",- и уверенно, будто не в первый раз, взяла меня под руку.

И вот- крысы.

Я даже страха почти не испытывал. Хотя крысы, по-моему, гораздо опасней гиен,- тех, что бродят по лестничным клеткам и принюхиваются к квартирам. Гиенам что нужно? Деньги, ценности. Человека они не тронут. Если, разумеется, сам человек не начнет им препятствовать. Это такая договоренность: берем свое и уходим. А с крысами, особенно уличными, договориться нельзя. Крысы разорвут жертву просто для удовольствия.

И все-таки страха у меня почти не было. А если и был, то совсем иной страх- перед самим собой. Не случайно скребла лапами воздух горбатая звериная тень, и не случайно сумасшедшие запахи раздирали мне ноздри. Я распрямлялся, преодолевая человеческую сутулость. И одновременно- человеческую слабость, нерешительность, робость перед манящим дыханием смерти. Собственно, ничего человеческого во мне, вероятно, уже не было. Звенела синеватая кровь в жилах, гулко, страшно и радостно бухало под ребрами сердце, легкий зуд обжигал кончики пальцев, где ногти сворачивались, образуя клювы когтей.

Я, наверное, тоже повизгивал от возбуждения. И когда первая крыса, рванув дверь и влетев в сумрак парадной, прыгнула,- оскаленная, еще толком не разглядев, кто именно перед ней стоит,- я без особого усилия отклонился, чиркнув кинжальчиком когтя по горлу, и она, вмиг захлебнувшись, врезалась мордой в перила. Загудело железо, и, судя по звуку, встрепенулась змеей пластмассовая окантовка. Вторая же крыса, почувствовавшая, вероятно, что-то не то, успела схватиться за дверь и немного затормозить на пороге, о

днако инерцией ее все-таки вынесло ко мне в опасную близость. Лапа, твердая, как чугун, ударила по позвоночнику. Сухо щелкнуло, и короткошерстое тело обмякло. А вот третью, последнюю крысу я пока не видел и даже не чуял по запаху, но дрожащий, писклявый, мальчишеский голос неожиданно произнес из тени, отбрасываемой створкой:

-Ты что, дядя, ты что?.. Мы к тебе по-человечески, а ты- вона как... Ну пошутили, ну- все, дядя, не надо...

Напрасно он мне это сказал. Лучше бы ему было без лишних слов рвануть на улицу. Наверное, я не стал бы его преследовать. Подумаешь, взмокший и обделавшийся с перепугу крысенок. Очень мне нужно тратить на него силы. А так- ужас, прошепелявивший в голосе, породил мгновенный ответ. Та же лапа, что срубила предыдущего грызуна, метнулась вперед, и костистые пальцы прошли сквозь ребра, воткнувшись в сердце. Вытянутое по стене мохнатое тело судорожно затанцевало, заелозило по штукатурке и вдруг- свесилось.

Нижние сухонькие конечности не доставали до пола.

Я шумно выдохнул.

-Милиция тебя навещала?- будничным скучноватым тоном спросил Валерик.

-Навещала,- ответил я.- Как ей и положено. Минут сорок назад.

-Ну и что?

-Ничего. Был дома, спал, ни о чем таком слыхом не слыхивал.

-Поверили?

-А с чего им не верить? Какие у них основания, чтобы не верить?

-По-всякому, знаешь, бывает... Могли привязаться. У тебя ведь этот случай- не первый?

Я из осторожности промолчал.

-Давай-давай,- нетерпеливо сказал Валерик.- Что я тебе- милиция или фэ-эс-бэ? Я тебя в ментовку закладывать не побегу.- Он сильно сморщился, просунул ладонь под рубашку, быстро и громко, как обезьяна, почесал левую сторону живота, сморщился еще больше, вытащил руку и пополировал ногти о джинсы.- Мне исповеди твои без разницы. Я по делу интересуюсь...

-Ну, была еще пара случаев,- неохотно сознался я.- Один раз двое каких-то хмырей прицепились. Ну, я их- того... оприходовал... сам не знаю, как получилось... А другой раз вообще смешная история. Подваливает у магазина мужик и говорит, что я ему пятьдесят рублей должен. Такой- трясется, алкаш, весь синий, будто припадочный...

-Где?

-Что "где"?

-Где магазин находился?- спросил Валерик.

-Магазин? Магазин был- на Васильевском острове. Тринадцатая линия, кажется. Я туда, слушай, попал-то, честно говоря, по глупости. Сказали, что "Букинист" в эти места переехал...

-А хмыри?

-Какие хмыри?

-Которые привязались,- объяснил Валерик с бесконечным терпением.- Хмыри были в каком районе?

-Это на Благодатной улице,- сказал я.- Ничего себе- "Благодатная". Я, слушай, нес работу в издательство. Иду- никого не трогаю; вдруг- выкатываются откуда-то такие двое...

-Повезло, значит. Во всех случаях- три разных района. Я к тому, что вычислить тебя- ой-ей-ей...

-Кому вычислить?

-Ну, кто у нас- вычисляет?

Он откинулся в кресле и внимательным цепким взглядом обвел книжные пол-ки, задержался на стопках томов, загромождающих тумбочку,- потянулся, снял сверху одну книгу, затем другую.

Брови у него сильно разъехались. Боэций, "Утешение философией". Ганс Георг Гадамер, "Семантика и герменевтика". Вальтер Бенджамин, "Иллюминации". Сборник "Самосознание европейской культуры ХХ века". Увесистый темно-зеленый том с золотистым тиснением.

-Читаешь, значит, в свободное время?

-Стараюсь...

-И что, помогает?

Я нехотя пожал плечами:

-Разве это можно установить? Когда были написаны "Божественная комедия", "Путешествия Гулливера", "Гаргантюа и Пантагрюэль"?.. Сколько столетий прошло? Что изменилось в мире?.. С другой стороны, как бы мы сейчас жили, если бы не написаны были- "Божественная комедия", "Путешествия Гулливера", "Гаргантюа и Пантагрюэль"... Помнишь, что ответил Ганс Архивариус из "Старого города", когда Ретцингер упрекнул его в том, что тот слишком закопался в архивах? "Я не живу, чтобы читать. Я читаю, чтобы- жить..."

- "Зажги зеленую лампу",- дополнил Валерик странно высоким голосом.

-А это откуда?

-Так, один человек говорил. Теперь его уже нет.- Он аккуратно, точно боясь уронить, положил томик "Самосознания" на верх книжной стопки. Сказал тем же странно высоким голосом, который, казалось, вот-вот лопнет.- Если бы за это еще и платили...

У меня слабо кольнуло в груди.

-Я как раз сегодня собираюсь идти в издательство. Слушай, я им скажу, я им устрою варфоломеевскую вечеринку... В конце концов, у меня- официальный договор на руках. Должны же они в конце концов заплатить! Сколько я тебе сейчас должен? Полторы тысячи? Ну- я отдам...

-Что ты для них перевел?

-Джой Маккефри "Блистающий меч Ориона". Четвертая книга из сериала о "Воинах Ночи". Двадцать два печатных листа, по пятьдесят долларов... Правда, я аванс у них брал, но все равно- сумма приличная.

-Отдашь мне мое- на пару месяцев хватит,- подытожил Валерик.

Считать он умел.

-Ну что- два месяца? Два месяца- это громадный срок. За два месяца я еще два романа переведу. С издательством я уже в принципе договорился. Вот и вот!..

Я бросил на стол почти невесомые, но пухлые книги в карманном формате. На одной был изображен бронзовотелый перевитый мышцами воин, как шампуром, нанизывающий мечом ящера с игольчатой пастью, а на другой- тот же воин, держащий за руку блондинку с почти обнаженной грудью и взирающий вместе с ней на цветущую среди гор долину. На лицах обоих- восторженность, переходящая в идиотизм.

Валерик поколупал ногтем болотную краску на ящере. Лоб его сморщился, а из-под жестких волос выскочила струйка пота.

-Долго ты не продержишься,- сказал он.- Это ведь как? Сорвешься около дома- мигом вычислят. Знаешь, что такое "облава на крупного зверя"? Красные флажки, загонщики в спину тебе орут. Ты через голову от страха когда-нибудь кувыркался?..

-Я "зажгу лампу",- сказал я сквозь зубы.

-На "охоту" все равно выходить придется. Точить- когти, клыки. Мясо пробовать. Иначе- кровь задушит...

-Работу мне хочешь предложить?- спросил я.

-Хочу.

-С криминалом?

-Другой работы сейчас не бывает...

-А если я откажусь?

Пальцы Валерика поднялись- вонзились в пружинистые черные завитки шевелюры и с неприятным звуком поскребли у макушки. Точно пытались содрать с головы скальп.

-Ну, тогда все будет "в красном",- предупредил он.

Ласково так предупредил, почти нежно.

Я вздрогнул. И тоже- как запаршивевшая макака, почесался сразу двумя руками.

Мне было не по себе.

-Кто ты, Валера?..

Валерик выдернул пальцы из шевелюры, изогнулся, потягиваясь, будто належавшийся в норе зверь. Даже под рубашкой почувствовалось, как напряглись мускулы, оплетающие все тело. В глазах высветилась хищная желтизна.

Кожистые веки чуть дрогнули.

-Тебе лучше не знать этого,- сказал он.

"Наташа ехала на первый большой бал в своей жизни. Она в этот день встала в восемь часов утра и целый день находилась в лихорадочной тревоге и деятельности. Все силы ее с самого утра были устремлены на то, чтоб они все: она, мама, Соня- были одеты как нельзя лучше. Соня и графиня поручились ей вполне. На графине должно было быть бархатное платье, на них двух- белые дымковые платья на розовых шелковых чехлах, с розанами в корсаже. Волосы должны были быть причесаны "la grcque".

Все существенное уже было сделано. Соня кончала одеваться, графиня тоже; но Наташа, хлопотавшая за всех, отстала. Она еще сидела перед зеркалом в накинутом на худенькие плечи пеньюаре. Соня стояла посреди комнаты и, нажимая до боли маленьким пальцем, прикалывала последнюю визжавшую под булавкой ленту.

-Не так, не так, Соня!- сказала Наташа, поворачивая голову от прически и хватаясь руками за волоса, которые не поспела отпустить державшая их горничная.- Не так бант, поди сюда.

Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла сесть с ними рядом.

-Я... я... зашла на одну минуту, простите, что вас обеспокоила,- проговорила она, запинаясь.- Я от Катерины Ивановны, а ей послать было некого... А Катерина Ивановна приказала вас очень просить быть завтра на отпевании, утром... за обедней... на Митрофаниевском, а потом у нас... у ней... откушать... Честь ей сделать... Она велела просить.

Соня запнулась и замолчала.

Бледное лицо Раскольникова вспыхнуло; его как будто всего передернуло; глаза загорелись... Более всего на свете он ненавидел запах розового масла, и все теперь предвещало нехороший день, так как запах этот начал преследовать его с рассвета. Ему казалось, что розовый запах источают кипарисы и пальмы в саду, что к запаху кожи и конвоя примешивается проклятая розовая струя. О, боги, боги, за что вы наказываете меня?

И вновь он услышал голос:

-Истина прежде всего в том, что у тебя болит голова, и болит так сильно, что ты малодушно помышляешь о смерти. Ты не только не в силах говорить со мной, но тебе трудно даже глядеть на меня. И я невольно являюсь твоим палачом, что меня огорчает. Но мучения твои сейчас кончатся, голова пройдет.

Тут прокуратор поднялся с кресла, сжал голову руками, и на желтоватом его бритом лице выразился ужас.

-Ну вот, все и кончилось..."

Я захлопнул "Войну и мир", с треском, как будто уже навсегда, закрыл "Преступление и наказание" в темном дерматиновом переплете, захлопнул "Век просвещения", "Смерть Вазир-Мухтара", потрепанных "Комедиантов". И еще пять-шесть книг, читаемых то из середины, то с конца, то, наоборот, ближе к началу. Голова у меня гудела, и тексты разных романов сплетались в причудливом хаосе. Три часа непрерывного чтения подействовали, как зарядка с гантелями. Я зверски устал. Хорошо еще, что я не пошел в писатели, как когда-то намеревался. Все время держать в сознании уйму сталкивающихся персонажей, чувствовать отношения между ними, помнить внешность, особенности характера, привычки, манеру себя вести. С ума можно сойти. К счастью, переводчику это не обязательно. Переводчик не придумывает людей, он лишь грамотно перетолковывает придуманное другими. Это гораздо легче. Правда, и платят переводчику- соответственно. Жалкий полтинник за двадцать четыре машинописных страницы. Чтобы как-то прожить, надо делать по полторы сотни страниц в месяц. Полторы сотни страниц- это вам не хухры-мухры. Единственное, что при переводе с английского ощутимо увеличивается объем. Десять страниц английского текста- примерно тринадцать по-русски. Да от себя еще немного добавишь. Совсем чуть-чуть. Только за счет этого и выкручиваемся.

Кажется, я начинал приходить в себя. "Зеленая лампа" зажглась, и я снова чувствовал себя человеком. В самом прямом смысле этого слова. Теперь можно было не опасаться, что меня где-нибудь скрутит. Заряда, полученного от чтения, хватало на весь день. Жаль, конечно, что не на всю жизнь, но тут уж ничего не поделаешь. И тем не менее перед выходом из квартиры я набрал в легкие воздуха, точно готовясь нырнуть в темный омут, а когда увидел покореженные перила первого этажа- смятые от чудовищного удара, со вставшей, как кобра, пластмассовой отслоившейся окантовкой,- сердце у меня на миг замерло, а потом застучало, подстегиваемое тревогой. Все-таки я вчера малость перестарался. Так нельзя, эту звериную силу надо держать под неусыпным контролем. Переламывать ее, душить без всякой пощады. Только как задушить, если она сама рвется наружу?

И еще меня поразило, что край перил был обмотан широкой багровой тряпкой. Цвет матерчатого огня полыхнул прямо в глаза. Лампочка под потолком была тусклой, но виделось хорошо. Я, оглушенный на миг, даже по-идиотски затряс головой. Тело сразу же зачесалось, и мне стоило громадных трудов не разодрать на себе одежду ногтями. Случайность или ловушка? Повесил дворник, чтобы жильцы не поранили руки о страшные заусеницы? Или "флажок" выставлен специально, стараниями соответствующих служб, и теперь они откуда-то наблюдают, кто из граждан и как отреагирует на него? В таком случае я- уже на заметке. Хотя, возможно, и нет. Секундная пауза у разбитых перил выглядела естественно. Могу я удивиться беспорядку? Могу! Теперь главное- не задерживаться. Я толкнул наружную дверь. Августовский пылающий свет хлынул в парадную. Пыхнул сквозняк, голова у меня кружилась, первые два-три мгновения я ничего не мог различить. Пальцы подергивались, и, чтобы перейти через двор, мне опять потребовалось сделать несколько глубоких вдохов.

<...>