Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Звезда 1997, 4

Трагедия Господина Морна


"Звезда", №4, 1997

N 4 открывается материалами, посвященными юбилею Беллы Ахмадулиной: здесь публикуется ее стихотворение "19 октября 1996 года" и перевод эссе Иосифа Бродского "Why Russian Poets" ("Зачем российские поэты") о творчестве юбиляра.
Поэзия и проза представлены опытами четырнадцатилетней поэтессы Саши Аносовой, жительницы С.-Петербурга, рассказами двадцатичетырехлетнего москвича Ильи Замешаева и стихами живущего в США математика, скрывающегося под псевдонимом Григорий Марк, которому посвящена публикуемая в этом же номере заметка Михаила Эпштейна "Путь ангельской плоти".
В рубрике "Новые переводы" - начало психологического детектива англичанки Рут Ренделл "Один по вертикали, два по горизонтали" ("One Across, Two Down").
Из мемуарного и эпистолярного жанра - письма философа и поэта Даниила Андреева к родным (1928-1938 гг.) и первая часть содержательного дневника писателя Даниила Данина за 1967 год. Материал Людмилы Вольфцун "Amata mea" повествует о нелегкой жизни дочери знаменитого ученого-античника Ф. Ф. Зелинского - Людмилы (1888-1967).
Публицистическая статья писателя-фантаста и востоковеда Вячеслава Рыбакова трактует вечную тему - мораль и право. Рецензия Валения Шубинского посвящена выходу в свет чрезвычайно любопытных "Разговоров с Вячеславом Ивановым" М. С. Альтмана (книга напечатана в Петербурге в 1995 г.), а очередная "беседа о новой словесности" Александра Гениса - творчеству Владимира Маканина.
В "Философском комментарии" - работа Бориса Парамонова "Скромное обаяние буржуазии (По поводу "Мифологий" Ролана Барта)", а в "Письмах в редакцию" - острая эристолярная дискуссия Александра Горфункеля и Александра Жолтковского, предмет которой - ранее опубликованная в "Звезде" (N 9, 1996) статья последнего об Ахматовой.
Центральная публикация номера - набоковская "Трагедия господина Морна", осуществленная с разрешения сына писателя Д. В. Набокова по рукописи, подготовленной к печати Селеной Витале и Эллендеей Проффер. Ниже приводится фрагмент вступительной заметки, написанной петербургским набоковедом Вадимом Старком, и два отрывка из текста трагедии, в которых появляется некий "гость из будущего" (или из прошлого?), гость из другого измерения, не принимающий участия в фабуле, - прозрачное альтер эго самого автора.


ВОСКРЕСЕНИЕ ГОСПОДИНА МОРНА

"6 апреля 1924 года в берлинской газете "Руль" некто, подписавшийся Е. К-н, сообщал о "Трагедии господина Морна": "Под таким названием прочел В.Сирин на очередном заседании Литературного клуба свое новое драматическое произведение - трагедию в пятистопных ямбах, в пяти актах и восьми картинах". В рецензии приводятся несколько фрагментов монологов главных героев - явно по письменному тексту, который мог предоставить автору только сам Владимир Набоков. С тех пор прошли десятилетия, и вот теперь, в апреле 1997-го, трагедия впервые предается печати. Она была начата в 1923 году в Берлине и вчерне закончена в начале 1924-го в Праге, куда Набоков приезжал к матери Елене Ивановне, переселившейся с младшими детьми в Чехословакию.
Окончательно трагедия так никогда не была завершена, она странствовала с Набоковым из страны в страну, из гитлеровской Германии 1937 года во Францию, из окупированной Франции в Америку, где она в конце концов и осела в Библиотеке Конгресса. В годы странствий были утрачены некоторые страницы рукописи, но поскольку помимо основного текста сохранились наброски двух вариантов трагедии - четырехактного и пятиактного - появилась возможность реконструкции утраченного. Эта работа была выполнена прежде всего вдовой Набокова Верой Евсеевно; в подготовке текста к печати участвовали также проф. Серена Витале и американская издательница Набокова Эллендея Проффер.
Публикацию сопровождает прозаическое изложение замысла писателя, от которого однако он, как это явствует из сопоставления с основным текстом, не раз отступает. Это сопоставление представляет интерес для исследователя, давая возможность сравнить план трагедии, начальную концепцию автора с тем, что получилось в итоге.
До настоящего времени всем исследователям набоковского творчества приходилось в суждениях о трагедии довольствоваться пересказом все того же полуанонимного рецензента: "Трагедия господина Морна - трагедия короля, который, подравшись инкогнито на дуэли a la courte paille <по жребию, букв. - по короткой соломинке - фр.> с мужем возлюбленной, принужден был застрелиться, но вместо этого после страшных колебаний решается бросить царство. Вместо покоя бывшего короля встречают - душевное смятение, измена Мидии, его возлюбленной, чудовищный мятеж, охвативший страну, и, наконец, выстрел прежнего соперника, настигшего господина Морна в его уединении. Раненный в голову Морн оправляется и, уверив себя, что теперь он выполнил дуэльный долг, решает вернуться на царство. Романтическим блеском окружено его воскресение, - но слишком много зла наделал его побег, - и в мгновение наибольшей напряженности блеска и счастья, он кончает самоубийством".
В это время Сирин-Набоков был автором только двух сборников стихотворений и нескольких рассказов.Замысел трагедии много объемнее этих ранних опытов, но не противоречит им,например, строчкам из первого сборника 1916 года "Стихи":

Ты пойми... Разглядеть я стараюсь
Очертания рая во мгле,
Но к заветным цветам устремляюсь,
Как пчела на оконном стекле.

В этой строфе уже заключена звучащая в трагедии лирическая тема Набокова, многими сформулированная и, может быть, лучше других Ниной Берберовой: "Эта тема появилась намеком еще в "Машеньке", прошла через "Защиту Лужина", выросла в "Подвиге", где изгнанничество и поиски потерянного рая, иначе говоря - невозможность возвращения рая, дали толчок к возникновению символической Зоорландии, воплощенной позже в "Других берегах", иронически поданной в "Пнине" и музыкально-лирически осмысленной в "Даре". Преображенная, она, эта тема, держала в единстве "Приглашение на казнь" и наконец, пройдя через первые два романа Набокова, написанные по-английски, и "Лолиту", прогремела на страницах "Бледного огня" <...> " Бледный огонь" вышел сам из неоконченного, еще русского романа Набокова, "Solus Rex"", первые главы которого были напечатаны по-русски еще в 1940 году. Король, или псевдокороль, лишенный своего царства, уже там возникал как поверженный изгнанник рая, куда возврата ему нет".
И вот перед нами текст, предшествующий всем романам Набокова, текст о короле, "лишенном своего царства". Память об утраченом прошлом, о реальном Петербурге набоковского детства пронизывает трагедию, память, "столице этой стройной и беспечной. <...>"


ИЗ ВТОРОЙ СЦЕНЫ ПЕРВОГО АКТА

<...>
Иностранец
Приехал я из Века
Двадцатого, из северной страны,
зовущейся... (Шепчет.)

Мидия
Как? Я такой не знаю...

Дандилио
Да что ты! В детских сказках, ты не помнишь?
Виденья... бомбы... церкви... золотые
царевичи... Бунтовщики в плащах...
метели...

Мидия
Но я думала, она
не существует?

Иностранец
Может быть. Я в грезу
вошел, а вы уверены, что я
из грезы вышел... Так и быть, поверю
в столицу вашу. Завтра- сновиденьем
я назову ее...

Мидия
Она прекрасна... (Отходит.)

Иностранец
Я нахожу в ней призрачное сходство
с моим далеким городом родным,
то сходство, что бывает между правдой
и вымыслом возвышенным...

Второй гость
Она,
поверьте мне, прекрасней всех столиц.

Слуги разносят кофе и вино.

Иностранец (с чашкой кофе в руке)
Я поражен ее простором, чистым,
необычайным воздухом ее:
в нем музыка особенно звучит;
дома, мосты и каменные арки,
все очертанья зодческие - в нем
безмерны, легки<е>, как переход
счастливейшего вздоха в тишину
высокую... Еще я поражен
всегда веселой поступью прохожих;
отсутствием калек; певучим звуком
шагов, копыт; полетами полозьев
по белым площадям... И, говорят,
один король все это сделал...

Второй гость
Да,
один король. Ушло и не вернется
былое лихолетье. Наш король-
гигант в бауте, в огненном плаще-
престол взял приступом, и в тот же год
последняя рассыпалась волна
мятежная. Был заговор раскрыт:
отброшены участники его-
и между прочим, муж Мидии, только
не следует об этом говорить,-
на прииски далекие, откуда
их никогда не вызовет закон.
Участники, я говорю, но главный
мятежник, безымянный вождь, остался
ненайденным... С тех пор в стране покой.
Уродство, скука, кровь- все испарилось.
Ввысь тянутся прозрачные науки,
но, красоту и в прошлом признавая,
король сберег поэзию, волненье
былых веков- коней, и паруса,
и музыку старинную, живую,-
хоть вместе с тем по воздуху блуждают
сквозные, электрические птицы...

Дандилио
В былые дни летучие машины
иначе строились: взмахнет, бывало,
под гром блестящего винта, под взрывы
бензина, чайным запахом пахнёт
в пустое небо... Но позвольте, где же
наш собеседник?..

Второй гость
Я и не заметил,
как скрылся он...

Мидия (подходит)
Сейчас начнутся танцы...
<...>


ИЗ ТРЕТЬЕГО АКТА

<...>
Голос
Позвольте... ваше имя?
Сюда нельзя!

Иностранец
Я- иностранец...

Голос
Стойте!

Иностранец
Нет... я пройду... я- так. Я- ничего.
Я только сплю...

Голос
Он пьяный, не пускайте!..

Морн
А, новый гость! Сюда, сюда, скорее!
Так счастлив я, что принял бы с улыбкой
и ангела, под траурным горбом
сложенных крыл влачащегося скорбно;
и нищего блестящего лжеца;
и палача, в опрятный свой сюртук
затянутого наглухо... Гость милый,
что ж, подходи!

Иностранец
Вы, говорят, король?

Эдмин
Как смеешь ты!..

Морн
Оставь. Он- иноземец.
Да, я король...

Иностранец
Так, так... Приятно мне:
я хорошо вас выдумал...

Морн
Молчи,
Эдмин,- занятно. Ты издалека,
туманный гость?

Иностранец
Из обиходной яви,
из пасмурной действительности... Сплю...
Все это сон... сон пьяного поэта...
Повторный сон... Однажды вы мне снились:
какой-то бал... какая-то столица...
веселая, морозная... Но только
иначе звались вы...

Морн
Морн?

Иностранец
Морн. Вот, вот...
Нарядный сон... Но знаете, я рад был
проснуться... Помню, что-то было в нем
неладное. А что- не помню...

Морн
Все ли
у вас в стране так говорят... дремотно?

Иностранец
О, нет! У нас в стране нехорошо,
нехорошо... Вот я проснусь- скажу им,
какой король мне грезился прекрасный...

Морн
Чудак!

Иностранец
Но отчего же мне неловко?
Не знаю... Как и в прошлый раз... Мне странно...
Должно быть, в спальне душно. Отчего-то
страх чувствую... обман... Я постараюсь
проснуться...
(Уходит.)

Морн
Стой!.. Куда же ускользнул
мой призрак?.. Стой, вернись...

Голос (слева)
Держи!

Второй голос
Не вижу...

Третий голос
Ночь...

Эдмин
Мой государь, как можешь
выслушивать...

Морн
У прежних королей
шуты бывали: говорили правду
хитро, темно,- и короли любили
своих шутов... А у меня вот этот
сомнительный сомнамбула...
<...>






Версия для печати